15 мая 1931

«Все вижу призрачный и душный…»

Все вижу призрачный и душный, И длинный коридор. И ряд винтовок равнодушных, Направленных в упор. Команда… Залп… Паденье тела. Рассвета хмурь и муть. Обычное простое дело, Не страшное ничуть. Уходят люди без вопросов В привычный ясный мир. И разминает папиросу Спокойный командир. Знамена пламенную песню Кидают вверх и вниз. А в коридоре душном плесень И пир голодных крыс.

15 мая 1931

«Нас душит всяческая грязь…»

Нас душит всяческая грязь И всяческая гнусь. Горячей тройкою неслась Загадочная Русь. И ночь была, и был рассвет, И музыка, и жуть. И сколько пламенных комет Пересекло ей путь. Вплетался яростно в полет Безумный вихрь поэм. Домчалась. Пала у ворот, Распахнутых в Эдем. Смешался с грязью и с песком Кровавый жалкий прах. И будет память обо всем Затеряна в веках.

16 мая 1931

«Веду классовую борьбу…»

Веду классовую борьбу, Молюсь на фабричную трубу Б-б-бу-бу-бу. Я уже давно в бреду, И все еще чего-то жду У-У-У! И жены были, и дети, И нет ничего на свете. Господи, прошу о чуде: Сделай, чтоб были люди. Вечная    память       Иуде!

20 мая 1931

В бараке

Я не сплю. Заревели бураны С неизвестной забытой поры. А цветные шатры Тамерлана Там, в степях… И костры, костры. Возвратиться б монгольской царицей В глубину пролетевших веков, Привязала б к хвосту кобылицы Я любимых своих и врагов. Поразила бы местью дикарской Я тебя, завоеванный мир, Побежденным в шатре своем царском Я устроила б варварский пир. А потом бы в одном из сражений, Из неслыханных оргийных сеч, В неизбежный момент поражения Я упала б на собственный меч. Что, скажите, мне в этом толку, Что я женщина и поэт? Я взираю тоскующим волком В глубину пролетевших лет. И сгораю от жадности странной И от странной, от дикой тоски. А шатры и костры Тамерлана От меня далеки, далеки.

1938, Караганда

Предсмертные слова

— Какой актер великий умирает! — Воскликнул перед гибелью Нерон. Палач и шут, он умирал играя. Он проиграл и жизнь свою, и трон.    Но ведь Нерон — безумный император,    Цинический комедиант и лжец.    Что думали другие в миг расплаты,    С отчаянием предчувствуя конец? Вот Август, несравненный и единый, Неповторимый баловень побед. Не омрачили смерти властелина Беспамятство постыдное и бред.    Ему жрецы курили фимиамы, Он был судьей, вождем и мудрецом, И статуи его сияли в храмах Божественно безжалостным лицом. Он не актер, спасавшийся под гримом От безобразных пятен и морщин. О чем же в смертный час поведал Риму Могущественный Рима властелин?    Он вымолвил три слова. О, как часто    Их повторяли разные уста.    Слова простые, как «прощай» и «здравствуй»,    Но страшным смысл таила простота. — Commedia finita est[17], — три слова Промолвил Цезарь в свой предсмертным час. Мы к мудрости цинической готовы, Ни перед чем мы не опустим глаз.    Конец триумфам, жреческим служеньям,    Пирам и власти, и всему — конец.    Комедия — победы, поражения,    И кровь, и императорская власть. Актером был и Август величавый, А век его зовется золотым. Но, сомневаться не имея права, Склонился ниц осиротевший Рим.    Предсмертных слов правдивое значенье —    Ведь в этот миг душа обнажена —    Нас одаряет горьким поученьем.    Цена познанья — страшная цена.

1938

Тиберий

В прошедшие века закрыты двери. Мы все живем, в грядущее спеша. Но мне твоя, загадочный Тиберий, Непостижимо родственна душа.    Ты был в любви не римлянин, а рыцарь,    Но отняли навек твою любовь.    Ты стал людей угрюмо сторониться,    Все жаждали твою увидеть кровь. Надменный Август дал тебе наследье, В душе тебя с бессилием кляня. И ожидали злобные соседи Империи погибельного дня.    — Отец отечества! — воскликнул гнусный,    И льстивый, и предательский сенат,    Но ты сказал с насмешливостью грустной,    Предчувствием трагическим объят: — Сенаторы, я римскому народу Хочу слугою быть. И так на век. Но кто познал коварную природу? Меняется нежданно человек.    И титул ваш мне не прибавит славы,    А вас века презреньем заклеймят.    Прошли года, и для тебя забавой    Чужая стала жизнь, и меч, и яд. Любовь погибла. Ужасам разврата Ты предался с неистовством немым. Тогда тебя отверженным, проклятым Именовать стал потихоньку Рим.    Душили умиравшего подушкой    Сенаторы, испытывая страх.    Те самые, что жалкою игрушкой    Когда-то были в царственных руках. Меня постигли жалкие утраты, Я знаю цену и добру, и злу. Чудовищный и странный император, Прими через века мою хвалу. вернуться

17

Комедия окончена (лат.).