1938

«Я когда-то в век Савонаролы…»

Я когда-то в век Савонаролы Жгла картины на святых кострах, Низводила грешных пап с престола, Возбуждала ненависть и страх.    А потом в убогой темной келье    С дьяволом боролась по ночам.    Бичевалась целые недели,    Кровь лилась по чреслам и плечам. Библии суровые страницы Не могли тоски моей заклясть, Под моей жестокой власяницей Бушевала пагубная страсть.    На лицо прислужницы прелестной    Я взирала, грех в душе тая,    Зло во всем: в привычном, в неизвестном.    Зло в самой основе бытия. А наутро, бедной, темной рясой Прикрывая стройный, гордый стан, Грубую веревку подпоясав, Стиснув обожженные уста,    Шла я в храм молиться до экстаза    До истомы дивной и больной.    Но сомненья истязали разум.    И смеялся дьявол надо мной. Вместо лика светоносной Девы Возникал в глазах Венерин лик. И слова языческих напевов Повторял бесстыдный мой язык.    Торжествуют демоны повсюду,    Не настал еще последний срок.    Папский суд, продажный, как Иуда,    Наконец, на казнь меня обрек. Я в тот миг познала облегченье, Искупила внутренний позор. В том же темном, бедном облаченье Я взошла спокойно на костер.

1938

Византийский дипломат

Я теперь неведомый вития. У меня тревожный темный взгляд. В духоте порочной Византии Я жила века тому назад. Я была коварным дипломатом, Игроком, игравшим в мир и в меч. И любили слушать азиаты Важную замедленную речь. Расстелю ее ковром цветистым Перед взором хитрых дикарей. Подкуплю сияньем аметистов Полководцев вражьих и царей. Пусть народы сломленные стонут Под моей жестокою пятой, Пусть цари в истомной неге тонут В мире, пораженном слепотой. С помощью монахов и евнухов Гинекей выискивает миг, Чтоб меня безжалостно и глухо Задушить в сетях своих интриг. Я отверг искания царицы, И она лелеет в сердце месть. Не смягчают яростной тигрицы Ни дары, ни вкрадчивая лесть. И она твердит, что я коварен, В вере слаб и сердцем нечестив, Что по-женски я неблагодарен, И по-женски грешен и красив. Может быть, она ревнивым взором Угадала страстный мой каприз. Да. Люблю я юношу-танцора, Пламенного, словно Дионис. Мне мила угасшая Эллада, Мне постыл монашеский разврат. Я любил бы там Алкивиада, Был бы не придворный, а Сократ.

1938

«Если б жизнь повернуть на обратное…»

Если б жизнь повернуть на обратное, Если б сызнова все начинать! Где ты, «время мое невозвратное»? Золотая и гордая стать! Ну, а что бы я все-таки делала, Если б новенькой стала, иной? Стала б я на все руки умелая, С очень гибкой душой и спиной. Непременно пролезла бы в прессу я, Хоть бы с заднего — черт с ним! — крыльца, Замечательной поэтессою, Патриоткою без конца. …Наторевши в священном писании, Я разила бы ересь кругом, Завела бы себе автосани я И коттеджного облика дом. Молодежь бы встречала ощерясь я И вгоняя цитатами в дрожь, Потому что кощунственной ересью Зачастую живет молодежь. И за это большими медалями На меня бы просыпалась высь И, быть может, мне премию дали бы: — Окаянная, на! Подавись! Наконец, благодарная родина Труп мой хладный забила бы в гроб, В пышный гроб цвета красной смородины. Все достигнуто. Кончено, стоп! И внимала бы публика видная Очень скорбным надгробным словам (Наконец-то подохла, ехидная, И дорогу очистила нам!): Мы украсим, друзья, монументами Этот славный и творческий путь… И потом истуканом мне цементным Придавили бы мертвую грудь. И вот это, до одури пошлое, Мы значительной жизнью зовем. Ах, и вчуже становится тошно мне В арестантском бушлате моем. Хорошо, что другое мне выпало: Нищета и война, и острог, Что меня и снегами засыпало, И сбивало метелями с ног. И что грозных смятений созвездия Ослепляют весь мир и меня, И что я доживу до возмездия, До великого судного дня.

1953

Лоэнгрин

К стране моей мистической плыви. За мной не возвращайся, лебедь белый. Останусь я в сетях земной любви И совершу свое земное дело. В защиту Эльзы с именем Христа Беззлобно я вступил в единоборство. О, Эльза! Ты невинна и чиста, Не ведаешь лукавства и притворства. Любви святое таинство храня, В минуты упоительной отрады Ты никогда не спрашивай меня, Кто я и из какого прибыл града. Об имени не спрашивай моем, Все умерщвляет острый яд сомненья, Открытый взор питается грехом, А истина — в священном ослепленье. Блаженная судьба покорна и слепа, Любовь всесильна, знание убого. Пусть следует за мной твоя стопа — Неведомой тебе — моей дорогой. Не прикасайся к тайне, веруй, дева. Раскрывший тайну порождает зло. Она познанье выбрала, как Ева. И гибель ей познанье принесло.