LXVIII

Священный город ваш, любезный Богу, Меня терзает за проступок мой, «Одумайся!» — крича, и мне прямой Путь указует к светлому чертогу. Другая дума тут же бьет тревогу И говорит: «Куда бежишь? Постой, Давно не видясь с нашей госпожой, Ты что — нарочно к ней забыл дорогу?» Речами душу леденит она, Как человеку — смысл недоброй вести, Когда внезапно весть принесена. И снова первая уже на месте Второй. Когда же кончится война? Кто победит из них на поле чести?

LXIX

Я понимал, Амур, — любовь сильней, Чем осмотрительность с любовью в споре, Ты лгал не раз со мною в разговоре, Ты цепкость доказал твоих когтей. Но как ни странно, это мне ясней Теперь, когда, несчастному на горе, Ты о себе напомнил в бурном море Меж Эльбой и Тосканою моей. Под странника безвестного личиной Я от тебя бежал, и волн гряда Вставала за грядою над пучиной, И вдруг — твоих посланников орда И дружный хор над бездною пустынной: «Стой! От судьбы не скрыться никуда!»

LXXIV

Я изнемог от безответных дум — Про то, как мысль от дум не изнеможет О вас одной; как сердце биться может Для вас одной; коль день мой столь угрюм И жребий пуст — как жив я; как мой ум Пленительной привычки не отложит Мечтать о вас, а лира зовы множит, Что брег морской — прибоя праздный шум. И как мои не утомились ноги Разыскивать следы любимых ног, За грезою скитаясь без дороги? И как для вас я столько рифм сберег? — Которые затем порой не строги, Что был Амур к поэту слишком строг.

LXXV

Язвительны прекрасных глаз лучи, Пронзенному нет помощи целебной Ни за морем, ни в силе трав волшебной. Болящему от них — они ж врачи. Кто скажет мне: «Довольно, замолчи! Все об одной поет твой гимн хвалебный!» — Пусть не меня винит, — их зной враждебный, Что иссушил другой любви ключи. Творите вы, глаза, непобедимым Оружие, что точит мой тиран, И стонут все под игом нестерпимым. Уж в пепл истлел пожар сердечных ран; Что ж день и ночь лучом неотвратимым Вы жжете грудь? И петь вас — я ж избран.

LXXVI

Амур, прибегнув к льстивому обману, Меня в темницу древнюю завлек И ключ доверил, заперев замок, Моей врагине, моему тирану. Коварному осуществиться плану Я сам по легковерию помог. Бежать! — но к горлу подступил комок, Хочу воспрять — и страшно, что воспряну. И вот гремлю обрывками цепей, В глазах потухших можно без запинки Трагедию прочесть души моей. Ты скажешь, не увидев ни кровинки В моем лице: «Он мертвеца бледней — Хоть нынче по нему справляй поминки!»

LXXVII

Меж созданных великим Поликлетом И гениями всех минувших лет — Меж лиц прекрасных не было и нет Сравнимых с ним, стократно мной воспетым, Но мой Симоне был в раю — он светом Иных небес подвигнут и согрет, Иной страны, где та пришла на свет, Чей образ обессмертил он портретом. Нам этот лик прекрасный говорит, Что на Земле — небес она жилица, Тех лучших мест, где плотью дух не скрыт, И что такой портрет не мог родиться, Когда художник с неземных орбит Сошел сюда — на смертных жен дивиться.

LXXVIII

Когда, восторгом движимый моим, Симоне замышлял свое творенье, О если б он, в высоком устремленье, Дал голос ей и дух чертам живым. Я гнал бы грусть, приглядываясь к ним, Что любо всем, того я ждал в волненье, Хотя дарит она успокоенье И благостна, как Божий херувим. Беседой с ней я часто ободрен И взором неизменно благосклонным. Но всё без слов… А на заре времен Богов благословлял Пигмалион. Хоть раз бы с ней блаженствовать, как он Блаженствовал с кумиром оживленным.

LXXIX

Когда любви четырнадцатый год В конце таким же, как вначале, будет, Не облегчит никто моих невзгод, Никто горячей страсти не остудит. Амур вздохнуть свободно не дает И мысли к одному предмету нудит, Я изнемог: мой бедный взгляд влечет Все время та, что скорбь во мне лишь будит. Я потому и таю с каждым днем, Чего не видит посторонний взор, Но не ее, что шлет за мукой муку. Я дотянул с трудом до этих пор; Когда конец — не ведаю о том, Но с жизнью чую близкую разлуку.

LXXXI

Устав под старым бременем вины И тягостной привычки, средь дороги Боюсь упасть, боюсь, откажут ноги И попаду я в лапы сатаны. Бог низошел мне в помощь с вышины, И милостив был лик, дотоле строгий, Но он вознесся в горние чертоги, И там его черты мне не видны. А на земле гремит глагол доныне: «Вот правый путь для страждущих в пустыне, Презрев земное, обратись ко мне!» Какая милость и любовь какая Мне даст крыла, чтоб, землю покидая, Я вечный мир обрел в иной стране?