CCCII

Восхитила мой дух за грань вселенной Тоска по той, что от земли взята; И я вступил чрез райские врата В круг третий душ. Сколь менее надменной Она предстала в красоте нетленной! Мне руку дав, промолвила: «Я та, Что страсть твою гнала. Но маета Недолго длилась, и неизреченный Мне дан покой. Тебя лишь возле нет, — Но ты придешь, — и дольнего покрова, Что ты любил, будь верен; я — твой свет». Что ж руку отняла и смолкло слово? Ах, если б сладкий все звучал привет, Земного дня я б не увидел снова!

CCIII

Амур, что был со мною неразлучен На этих берегах до неких пор И продолжал со мной, с волнами спор, Который не был никому докучен; Зефир, цветы, трава, узор излучин, Холмами ограниченный простор, Невзгод любовных порт под сенью гор, Где я спасался, бурями измучен; О в зарослях лесных певцы весны, О нимфы, о жильцы кристальных недр, Где в водорослях можно заблудиться, — Услышьте: дни мои омрачены Печатью смерти. Мир настолько щедр, Что каждый под своей звездой родится!

CCCIV

Когда любовь, как червь, точила ум И дух мой жил надеждою подспудной, Петлистый след искал я, безрассудный, На гребнях гор, покинув жизни шум. Не выдержав невзгод, я стал угрюм И в песнях сетовал на жребий трудный. Но нужных слов не знал, и дар мой скудный В те дни невнятно пел смятенье дум. Под скромным камнем пламень скрыт огромный. Когда б, стихи слагая, вслед за всеми Я к старости степенной путь держал, То слог мой хилый силой неуемной И совершенством наделило б время — И камень бы дробился и рыдал.

CCCV

Душа, покинувшая облаченье — Такого вновь Природе не создать, — На миг отринь покой и благодать, Взгляни, печалясь, на мои мученья. Ты встарь питала в сердце подозренья, Но заблужденья прежнего печать Твой взгляд не будет больше омрачать. Так влей мне в душу умиротворенье! Взгляни на Соргу, на ее исток — Меж вод и трав блуждает одиноко, Кто память о тебе не превозмог. Но не смотри на город, где до срока Ты умерла, где ты вошла в мой слог — Пусть ненавистного избегнет око.

CCCVI

Светило, что направило мой шаг На верный путь и славы свет явило, Вступило в круг верховного светила, И, взят могилой, светоч мой иссяк. Я диким зверем стал, бегу во мрак, Мой шаг неверен, сердце боль сдавила, Глазам, склоненным долу, все постыло, Пустынен мир, и ум мой миру враг. Ищу места, где некогда Мадонна Являлась мне. Светило прежних лет, Любовь, веди из тьмы мой дух смятенный! Любимой нет нигде — знакомый след, Чураясь Стикса глубины бездонной, Ведет к вершинам, где сияет свет.

CCCVII

Я уповал на быстрые крыла, Поняв, кому обязан я полетом, На то, что скромная моя хвала Приблизится к моим живым тенетам. Однако если веточка мала, Ее к земле плоды сгибают гнетом, И я не мог сказать: «Моя взяла!» — Для смертных путь закрыт к таким высотам. Перу, не то что слову, не взлететь, Куда Природа без труда взлетела, Пленившую меня сплетая сеть. С тех пор как завершил Природы дело Амур, я не достоин даже зреть Мадонну был, но мне судьба радела.

CCCVIII

Той, для которой Соргу перед Арно Я предпочел и вольную нужду Служенью за внушительную мзду, На свете больше нет: судьба коварна. Не будет мне потомство благодарно, — Напрасно за мазком мазок кладу: Краса любимой, на мою беду, Не так, как в жизни, в песнях лучезарна. Одни наброски — сколько ни пиши, Но черт отдельных для портрета мало, Как были бы они ни хороши. Душевной красотой она пленяла, Но лишь доходит дело до души — Умения писать как не бывало.

CCCIX

Лишь ненадолго небо подарило Подлунной чудо — чудо из чудес, Что снова изволением небес К чертогам звездным вскоре воспарило. Любовь стихи в уста мои вложила, Чтоб след его навеки не исчез, Но жизнь брала над словом перевес, И лгали, лгали перья и чернила. Не покорилась высота стихам, Я понял, что они несовершенны, Что тут, увы, отступится любой. Кто проницателен, представит сам, Что это так, и скажет: «О, блаженны Глаза, что видели ее живой!»

CCCX

Опять зефир подул — и потеплело, Взошла трава, и, спутница тепла, Щебечет Прокна, плачет Филомела, Пришла весна, румяна и бела. Луга ликуют, небо просветлело, Юпитер счастлив — дочка расцвела, И землю, и волну любовь согрела И в каждой Божьей твари ожила. А мне опять вздыхать над злой судьбою По воле той, что унесла с собою На небо сердца моего ключи. И пенье птиц, и вешние просторы, И жен прекрасных радостные взоры — Пустыня мне и хищники в ночи.