CCLXXVII

Коль скоро бог любви былой завет Иным наказом не заменит вскоре, Над жизнью смерть восторжествует в споре, Желанья живы, а надежда — нет. Как никогда, страшусь грядущих бед, И прежнее не выплакано горе, Ладью житейское терзает море, И ненадежен путеводный свет. Меня ведет мираж, а настоящий Маяк — в земле, верней, на небесах, Где ярче светит он душе скорбящей, Но не глазам, — они давно в слезах, И скорбь, затмив от взора свет манящий, Сгущает ранний иней в волосах.

CCLXXVIII

Она во цвете жизни пребывала, Когда Амур стократ сильнее нас, Как вдруг, прекрасна без земных прикрас, Земле убор свой тленный завещала. И вознеслась горе без покрывала, — И с той поры я вопрошал не раз: Зачем не пробил мой последний час — Предел земных и вечных дней начало, С тем чтобы радостной души полет За ней, терзавшей сердце безучастьем, Освободил меня от всех невзгод? Однако свой у времени отсчет… А ведь каким бы это было счастьем — Не быть в живых сегодня третий год!

CCLXXIX

Поют ли жалобно лесные птицы, Листва ли шепчет в летнем ветерке, Струи ли с нежным рокотом в реке, Лаская брег, гурлят, как голубицы, — Где б я ни сел, чтоб новые страницы Вписать в дневник любви, моей тоске Родные вздохи вторят вдалеке, И тень мелькнет живой царицы. Слова я слышу… «Полно дух крушить Безвременно печалию, — шепнула, — Пора от слез ланиты осушить! Бессмертье в небе грудь моя вздохнула, Его ль меня хотел бы ты лишить? Чтоб там прозреть, я здесь глаза сомкнула».

CCLXXX

He знаю края, где бы столь же ясно Я видеть то, что видеть жажду, мог И к небу пени возносить всечасно, От суеты мирской, как здесь, далек; Где столько мест, в которых безопасно Вздыхать, когда для вздохов есть предлог, — Должно быть, как на Кипре ни прекрасно, И там подобный редкость уголок. Все полно здесь к любви благоволенья, Все просит в этой стороне меня Хранить любовь залогом утешенья. Но ты, душа в обители спасенья, Скажи мне в память рокового дня, Что мир достоин моего презренья.

CCLXXXI

Как часто от людей себя скрываю — Не от себя ль? — в своей пустыне милой И слезы на траву, на грудь роняю, Колебля воздух жалобой унылой! Как часто я один мечту питаю, Уйдя и в глушь, и в тень, и в мрак застылый, Ее, любовь мою, ищу и чаю, Зову от властной смерти всею силой! То — нимфа ли, богиня ли иная — Из ясной Сорги выходя, белеет И у воды садится, отдыхая; То, вижу, между сочных трав светлеет, Цветы сбирая, как жена живая, И не скрывает, что меня жалеет.

CCLXXXII

Ты смотришь на меня из темноты Моих ночей, придя из дальней дали: Твои глаза еще прекрасней стали, Не исказила смерть твои черты. Как счастлив я, что скрашиваешь ты Мой долгий век, исполненный печали! Кого я вижу рядом? Не тебя ли, В сиянии нетленной красоты Там, где когда-то песни были данью Моей любви, где плачу я, скорбя, Отчаянья на грани, нет — за гранью? Но ты приходишь — и конец страданью: Я различаю по шагам тебя, По звуку речи, лику, одеянью.

CCLXXXIII

Ты красок лик невиданный лишила, Ты погасила, Смерть, прекрасный взгляд, И опустел прекраснейший наряд, Где благородная душа гостила. Исчезло все, что мне отрадно было, Уста сладкоречивые молчат, И взор мой больше ничему не рад, И слуху моему ничто не мило. Но, к счастью, утешенье вновь и вновь Приносит мне владычица моя — В другие утешенья я не верю. И если б свет и речь Мадонны я Мог воссоздать, внушил бы я любовь Не то что человеку — даже зверю.

CCLXXXIV

Столь краток миг, и дума столь быстра, Которые почиющую в Боге Являют мне, что боль сильней подмоги; Но счастлив я — судьба ко мне добра. Амур, все тот же деспот, что вчера, Дрожит, застав Мадонну на пороге Моей души: черты ее не строги, И роковою негой речь щедра. Величественной госпожой, живая, Она вступает в сердце — и тогда Оно светлеет, вновь открыто свету. И ослепленная душа, вздыхая, Ликует: «О великий час, когда Твой взор открыл пред ней дорогу эту!»

CCLXXXV

He слышал сын от матери родной, Ни муж любимый от супруги нежной С такой заботой, зоркой и прилежной, Преподанных советов: злой виной Не омрачать судьбы своей земной — Какие, малодушный и мятежный, Приемлю я от той, что, в белоснежный Одета свет, витает надо мной В двойном обличье: матери и милой. Она трепещет, молит и горит, К стезе добра влечет и нудит силой — И, ей подвигнут, вольный дух парит; И мир мне дан с молитвой легкокрылой, Когда святая сердцу говорит.