CCLXVII

Увы, прекрасный лик! Сладчайший взгляд! Пленительность осанки горделивой! Слова, что ум, и дикий, и кичливый, Смиряя, мощным жалкого творят! Увы и нежный смех! Пускай пронзят Его струи — была бы смерть счастливой! Дух царственный, не в поздний век и лживый Ты властвовал бы, высоко подъят. Пылать мне вами и дышать мне вами: Весь был я ваш; и ныне, вас лишенный, Любую боль я б ощутил едва. Вы полнили надеждой и мечтами Разлуки час с красой одушевленной: Но ветер уносил ее слова.

CCLXIX

Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный Обрушился. Дух обнищал и сир. Чем он владел, вернуть не может мир От Индии до Мавра. В полдень знойный Где тень найду, скиталец беспокойный? Отраду где? Где сердца гордый мир? Все смерть взяла. Ни злато, ни сапфир, Ни царский трон — мздой не были б достойной За дар двойной былого. Рок постиг! Что делать мне? Повить чело кручиной — И так нести тягчайшее из иг. Прекрасна жизнь — на вид. Но день единый, — Что долгих лет усильем ты воздвиг, — Вдруг по ветру развеет паутиной.

CCLXXI

Горящий узел, двадцать один год За часом час меня сжимавший яро, Рассекла смерть, — не знал я злей удара; Но человек с печали не умрет. Опять Амур мне воли не дает: Другой силок в траве — и, сердцу кара, Вновь искра разожгла огонь пожара Так, что с трудом сыскал бы я исход. Не помоги мне опытностью сила Бывалых бед, сгорел бы я, сраженный, Мгновенно вспыхнув, словно сук сухой. Вторично смерть меня освободила, Расторгнут узел, огнь угас, сметенный, Пред ней и сила — в прах, и дар прямой.

CCLXXII

Уходит жизнь — уж так заведено, — Уходит с каждым днем неудержимо, И прошлое ко мне непримиримо, И то, что есть, и то, что суждено. И позади, и впереди — одно, И вспоминать, и ждать невыносимо, И только страхом Божьим объяснимо, Что думы эти не пресек давно. Все, в чем отраду сердце находило, Сочту по пальцам. Плаванью конец: Ладье не пересилить злого шквала. Над бухтой буря. Порваны ветрила, Сломалась мачта, изнурен гребец, И путеводных звезд как не бывало.

CCLXXIII

Зачем, зачем даешь себя увлечь Тому, что миновалось безвозвратно, Скорбящая душа? Ужель приятно Себя огнем воспоминаний жечь? Умильный взор и сладостная речь, Воспетые тобой тысячекратно, Теперь на небесах, и непонятно, Как истиною можно пренебречь. Не мучь себя, былое воскрешая, Не грезой руководствуйся слепой, Но думою, влекущей к свету рая, — Ведь здесь ничто не в радость нам с тобой, Плененным красотой, что, как живая, По-прежнему смущает наш покой.

CCLXXIV

Покоя дайте мне, вы, думы злые: Амур, Судьба и Смерть — иль мало их? — Теснят повсюду, и в дверях моих, Пусть мне и не грозят бойцы иные. А сердце, — ты, как и во дни былые, Лишь мне ослушно, — ярых сил каких Не укрываешь, быстрых и лихих Врагов моих пособник, не впервые? В тебе Амур таит своих послов, В тебе Судьба все торжества справляет, И Смерть удар свой рушит надо мною — Разбить остаток жизни угрожает; В тебе и мыслям суетнейшим кров; Так ты одно всех бед моих виною.

CCLXXV

Глаза мои! — зашло то солнце, за которым В нездешние края пора собраться нам… Мы снова будем с ним, — оно заждалось там, — Горюет, судит нас по нашим долгим сборам… О слух мой — к ангельским теперь приписан хорам Тот голос, более понятный небесам. Мой шаг! — зачем, за той пускаясь по пятам, Что окрыляла нас, ты стал таким нескорым? Итак, зачем вы все мне дали этот бой? Не я причиною, что убежала взгляда, Что обманула слух, что отнята землей, — Смерть — вот кого хулить за преступленье надо! Того превознося смиренною хвалой, Кто разрешитель уз, и после слёз — отрада.

CCLXXVI

Лишь образ чистый, ангельский мгновенно Исчез, великое мне душу горе Пронзило — в мрачном ужасе, в раздоре. Я слов ищу, да выйдет боль из плена. Она в слезах и пенях неизменна: И Донна знает, и Амур; опоре Лишь этой верит сердце в тяжком споре С томленьями сей жизни зол и тлена. Единую ты, Смерть, взяла так рано; И ты, Земля, земной красы опека, Отныне и почиющей охрана, — Что ты гнетешь слепого человека? Светил любовно, нежно, осиянно Свет глаз моих — и вот угас до века.