1931

СМЕРТЬ ПОЭТА

Не верили, – считали, – бредни,Но узнавали: от двоих,Троих, от всех. Равнялись в строкуОстановившегося срокаДома чиновниц и купчих,Дворы, деревья, и на нихГрачи, в чаду от солнцепекаРазгоряченно на грачихКричавшие, чтобы дуры впредь неСовались в грех. И как намедниБыл день. Как час назад. Как мигНазад. Соседний двор, соседнийЗабор, деревья, шум грачих.Лишь был на лицах влажный сдвиг,Как в складках порванного бредня.Был день, безвредный день, безвреднейДесятка прежних дней твоих.Толпились, выстроясь в передней,Как выстрел выстроил бы их.Как, сплющив, выплеснул из стока бЛещей и щуку минный вспыхШутих, заложенных в осоку.Как вздох пластов нехолостых.Ты спал, постлав постель на сплетне,Спал и, оттрепетав, был тих, —Красивый, двадцатидвухлетний,Как предсказал твой тетраптих.Ты спал, прижав к подушке щеку,Спал, – со всех ног, со всех лодыгВрезаясь вновь и вновь с наскокуВ разряд преданий молодых.Ты в них врезался тем заметней,Что их одним прыжком достиг.Твой выстрел был подобен ЭтнеВ предгорьи трусов и трусих.Друзья же изощрялись в спорах,Забыв, что рядом – жизнь и я.Ну что ж еще? Что ты припер ихК стене, и стер с земли, и страхТвой порох выдает за прах?Но мрази только он и дорог.На то и рассуждений ворох,Чтоб не бежала за краяБольшого случая струя,Чрезмерно скорая для хворых.Так пошлость свертывает в творогСедые сливки бытия.

1930

* * *Не волнуйся, не плачь, не трудиСил иссякших и сердца не мучай.Ты жива, ты во мне, ты в груди,Как опора, как друг и как случай.Верой в будущее не боюсьПоказаться тебе краснобаем.Мы не жизнь, не душевный союз, —Обоюдный обман обрубаем.Из тифозной тоски тюфяковВон на воздух широт образцовый!Он мне брат и рука. Он таков,Что тебе, как письмо, адресован.Надорви ж его ширь, как письмо,С горизонтом вступи в переписку,Победи изнуренья измор, Заведи разговор по-альпийски.И над блюдом баварских озерС мозгом гор, точно кости мосластых,Убедишься, что я не фразерС заготовленной к месту подсласткой.Добрый путь. Добрый путь. Наша связь,Наша честь не под кровлею дома.Как росток на свету распрямясь,Ты посмотришь на все по-другому.

1931

* * *Окно, пюпитр и, как овраги эхом, —Полны ковры всем игранным. В них естьНевысказанность. Здесь могло с успехомСквозь исполненье авторство процвесть.Окно не на две створки alla breve[5] ,Но шире, – на три: в ритме трех вторых.Окно и двор, и белые деревья,И снег, и ветки, – свечи пятерик.Окно, и ночь, и пульсом бьющий инейВ ветвях, – в узлах височных жил. Окно,И синий лес висячих нотных линий,И двор. Здесь жил мой друг. Давно-давноСмотрел отсюда я за круг Сибири,Но друг и сам был городом, как ОмскИ Томск, – был кругом войн и перемирийИ кругом свойств, занятий и знакомств.И часто-часто, ночь о нем продумав,Я утра ждал у трех оконных створ.И муторным концертом мертвых шумовКопался в мерзлых внутренностях двор.И мерил я полуторною меройСудьбы и жизни нашей недомер,В душе ж, как в детстве, снова шел премьеройБольшого неба ветреный пример.

1931

* * *Любить иных – тяжелый крест,А ты прекрасна без извилин,И прелести твоей секретРазгадке жизни равносилен.Весною слышен шорох сновИ шелест новостей и истин.Ты из семьи таких основ.Твой смысл, как воздух, бескорыстен.Легко проснуться и прозреть,Словесный сор из сердца вытрястьИ жить, не засоряясь впредь.Все это – не большая хитрость.* * *Любимая, молвы слащавой,Как угля, вездесуща гарь.А ты – подспудной тайной славыЗасасывающий словарь.А слава – почвенная тяга.О, если б я прямей возник!Но пусть и так, – не как бродяга,Родным войду в родной язык.Теперь не сверстники поэтов,Вся ширь проселков, меж и лехРифмует с Лермонтовым летоИ с Пушкиным гусей и снег.И я б хотел, чтоб после смерти,Как мы замкнемся и уйдем,Тесней, чем сердце и предсердье,Зарифмовали нас вдвоем.Чтоб мы согласья сочетаньемЗастлали слух кому-нибудьВсем тем, что сами пьем и тянемИ будем ртами трав тянуть.вернуться

5

Кратко (ит.), укороченный счет 2/2 (муз.).