печать!"

Так мыслил он, провинциал. Едва следить он успевал,

Как брат, поведав о судьбе и буквы А и буквы Б,

соображения свои высказывал о букве И.

Но, видимо, докладчик сам вдруг понял, что господ и дам

не покоряет волшебство.

Не понимают ничего.

Там скука ходит по рядам,

Что за народ!

У слушателя одного стал рот похож на букву О —

зевота округлила рот.

И, объясненья прекратив, на колдовской речитатив

внезапно перешел поэт.

Тут про волшебный лунный свет заговорил он нараспев,

Про томных обнаженных дев,

Про то, как горяча любовь,

Про то, как жарок бой быков

И, как от крови опьянев, приходят люди в буйный гнев

Любить! Убить! Дерзать! Терзать!

[661]

И не успел он досказать, как понял: это — в самый раз,

Сверкают сотни жадных глаз. Все люди поняли его.

…И сотворилось волшебство.

3

Но хмур на следующий день проснулся Бальмонт Михаил

Сказал себе:

"Что ж! Цепь надень! Суди, как прежде ты

судил".

Пошел он в камеру свою. Тут сторож, встретивши судью

ему газеты подает!

Ого! Уж помещен отчет!

Газеты "Вестник" рецензент вещает: "Бальмонт —

декадент",

А "Телеграф", наоборот, хвалу поэту воздает.

Но кто это ломает дверь? Зачем, рыча, как дикий зверь,

Провинциальный анархист, уволенный семинарист,

ворвался в камеру судьи?

Он завопил:

"Здесь все свои!"

С размаху бьет он по плечу окаменевшего судью.

"Горящих зданий я хочу! Хочу и это не таю!

Хочу я пышных гекатомб. Взорву я бомбой город Омб,

Чтоб брызнула под облака кровь разъяренного быка!

Осуществлю,— мой час придет,— экспроприаторский

налет

На казначейство. Казначей пускай не спит теперь ночей!"

— "Безумец вы! — сказал судья.— Вы где?

Здесь камера моя.

Как вы посмели, не тая, такую дерзость здесь кричать?

Приказываю замолчать."

И тотчас в собственный он дом увел бесстыдника

с трудом,

Поскольку лично был знаком с отцом его, со старичком,

весьма почтеннейшим дьячком.

Вот наградил же бог сынком!

4

Тогда приходит старший брат. Он спрашивает:

"Как доклад?"

— "Доклад? Ну что ж, хорош доклад! Но что же будет,

милый брат,

Коль станут жить, как ты зовешь?

Пойдут любить и убивать, одежды с дев начнут срывать,

как низменных страстей рабы.

До поножовщины, стрельбы дойдут. И кто же виноват?

Их приведут ко мне на суд. И что ж сказать смогу я тут?

"Так проповедовал мой брат!"

Одежды с дев срывать… А в суд вдруг заявленья принесут!

Тогда увертки не спасут, хоть и поэт!

Даже в похвалах газет нет доказательств, что ты

прав!

Вздор пишет "Омбский телеграф"!

И Соловья и Воробья

Я, скромный мировой судья, судил не раз. Платили

штраф!"

Нахмурившись, ответил брат:

"О Михаил! Я сам не рад. Они не слушали доклад,

они могли и освистать, и должен был я перестать

Серьезно с ними говорить, но нужно ж было покорить

аудиторию свою!"

Такой ответ поверг судью в невыразимую печаль.

"Как жаль! — сказал судья.— Как жаль!

Теперь я понял наконец! Нет! Не тому учил отец".

Но крикнул Бальмонт Константин:

"О ты, законник, семьянин! Послушай, что тебе скажу.

Тебя я строго не сужу…

Ну, что же? Кто же наш отец

[662]

? Помещик он, и, наконец,

Управы земской избран был он председателем.

Забыл

Ты это? Я же, старший сын, кто я? Я — русский

дворянин!

Но в Шуе, городе родном

[663]

, еще в гимназии учась,

с подпольным связан был кружком…

Об этом вспомнил ты сейчас?

И дальше: в восемнадцать лет пошел я в университет,

и беспорядки учинил, и по этапу выслан был.

Ты помнишь это? Ну так вот! Ты помнишь, брат мой,

пятый год?

Ведь был с народом я, поэт!

Я эмигрировал

[664]

. Семь лет

Скитался я… Объехал свет.

Пойми же: славы ореол есть над моею головой!

Я Перси Шелли

[665]

перевел, я Руставели

[666]

перевел,