И тут, усмешку подавив, он объявляет перерыв.

И двери закрывает он. Оставшись в камере один,

он на машинке "Ремингтон"

[657]

выстукивает:

"Константин!

В Америке ты побывал, ты таитянок целовал, на Нил

взирал ты с пирамид. Талантлив ты и знаменит. Но не

видал ты гекатомб

[658]

! Так приезжай же в город Омб.

Закалывают здесь у нас по тысяче быков зараз. Забрызган кровью

город весь. Сочится кровь людская здесь. И думаю, что

в том я прав: ты горожан жестокий нрав смягчить сумеешь,

чтоб воскрес к возвышенному интерес. Ведь ты — поэт,

целитель душ, родня пророкам! И к тому ж,— такая мысль

приходит мне,— что по провинции турне тебе, наверно,

принесет весьма значительный доход. В том помогу по мере

сил. Целую крепко!

Михаил".

2

Свершилось, как судья желал. Встречать он едет на вокзал.

С экспресса сходит на перрон, носильщиками окружен,

рыжебородый господин.

Да! Это братец Константин!

Приехавший проговорил:

"Привет, о брат мой Михаил!"

— "Здорово, братец Константин! Ну, вот до наших

палестин добрался ты!"

И был ответ:

"С востока свет, с востока свет!

Коммерческого клуба зал по телеграфу заказал я

для доклада своего "Поэзия как волшебство""

К пролетке следует поэт, но кланяются, догнав,

Два представителя газет — газеты "Омбский телеграф"

И "Омбский вестник". Воробей один зовется, Соловей —

другого звучный псевдоним.

Остановились перед ним.

Но Бальмонт крикнул:

"Не даю я никакого интервью

Вам до доклада своего "Поэзия как волшебство"!"

— "Ты прав, ты прав! — сказал судья.— И Воробья

и Соловья

Я привлекал за клевету. Подхватывая на лету

Слова, коверкают их суть. Ты с ними осторожней будь!

Одна газета полевей, другая несколько правей,

но я ни эту и ни ту, по совести, не предпочту.

И Воробей и Соловей насчет тебя писали вздор!"

— "Пустое! Больше будет сбор!"

И вышло так, как он сказал. В коммерческого клуба зал

людская хлынула волна, всё затопила дополна.

Явилась городская знать, чтоб смысл поэзии познать.

Наряды самых важных дам чернели строго здесь

и там.

Пришли купцы-оптовики — кожевники и мясники.

А стайки городских блудниц, напоминая пестрых птиц,

защебетали в гнездах лож.

Учащаяся молодежь на галерее замерла.

И выглянул из-за угла провинциальный анархист,

уволенный семинарист,

Что парой самодельных бомб мечтал взорвать весь город

Омб.

Все были здесь. И не был тут, пожалуй, лишь рабочий

люд.

Он появляться не дерзал в коммерческого клуба зал.

На кафедре — посланец муз. Свой рот, алевший как укус,

Презрительно он приоткрыл, медлительно проговорил:

"Вам, господа, я очень рад прочесть обещанный

доклад.

Вы тему знаете его: "Поэзия как волшебство".

Стара как мир простая мысль, что слово изъясняет смысл.

Но все ли ведают о том, что буква — это малый гном,

Творящий дело колдовства?

Гном, эльф

[659]

, заметные едва!

Их чарами живут слова.

Волшебен каждый разговор…"

"Идея эта не нова,— решил судья, потупив взор,—

Но вероятно, с давних пор сокрылись гномы в недра гор.

Не танец эльфов те слова, которые я в приговор,

закону следуя, вношу.

Брат! Это я учесть прошу".

"Я букву эль вам опишу! — вскричал поэт.—

Любовный хмель рождает в мире буква эль!"

"Пожалуй, не попал ты в цель! — судья подумал.—

Буква эль, входящая в глагол "люблю",

Вошла в другой глагол "скорблю", а также и в глагол

"скоблю",

В словечки "плут" и "колбаса". Так в чем же, в чем тут

чудеса?"

Так, покачавши головой, судья подумал мировой.

Он глухо прошептал:

"О брат! Необоснован твой доклад!

Ужель поверит в эту ложь учащаяся молодежь?

Нет! От поэзии я жду совсем иного волшебства. Нет!

Не у букв на поводу идут разумные слова.

Не музыки я жду! Идей! Глаголом жечь сердца людей

[660]

,

Развратность обличать, порок. Вот что обязан ты, пророк!

Брат! В людях зверское смягчать обязан ты через