Академик Обухов возразит Шелентьеву: «Простите, я не хотел обидеть, но оскорбить самое святое для любого нормального человека — свой народ… Да, математика не знает нравственных категорий, но это не только глубоко безнравственно, это, простите, античеловечно!.. О русском народе написаны горы лжи, особенно постарались романисты, они его превратили в какое-то хамское отродье, способное глотать любое говно. И любители заколотить его поглубже в могилу никогда не переводились, и в последнее время они вообще чудовищно плодятся. Они пытаются всучить народу сизифов камень как единственную цель и смысл жизни, эту ложь от самоослепления». Обухов верит, что к русскому народу еще придут за обретением души со всех концов зачумленного мира.

Высказано и еще одно мнение, противоречащее общему замыслу произведения: «Ненавижу этот народ! — вырвалось у Сталина помимо воли, он должен был сейчас кому-то пожаловаться. — Слишком терпелив и плодовит. Закованная в берега православная русская стихия больше, чем угроза… Да, слишком талантлив и необуздан, главное, непредсказуем. Трудно держать в узде. Никогда не верил и не верю в его смирение… Вынужденная личина… А во всем ведь должно соблюдаться равновесие…»

Тут романист явно погрешил против истины, в чем он впоследствии вынужден был признаться.

Стало быть, проблема народа вовлекает в свою орбиту политику и науку, мораль и государство, общество и личность, высекая острейшие, непримиримые конфликты. В романе противоборствуют две принципиальные позиции — благо народа и сохранение окружающей среды, с одной стороны и благо и могущество государства — с другой. На одном полюсе находится академик Обухов, Петр Брюханов, на другом — высокопоставленный чиновник Малоярцев и все те, кто олицетворяет собой власть предержащую.

Закон равновесия в районе под которым располагаются ракетные установки, нарушен, утверждает Обухов, и чтобы избежать катастрофы следует прекратить строительные работы. Малоярцев стоит на своем: «Конечный результат может быть только один: благо и могущество государства». Спор выходит далеко за пределы обсуждаемого вопроса, вскрывая непримиримость взглядов на судьбу народа, науку, политику, мораль. Обосновывая свою беспартийность академик, скажет: «Науке свойствен космический, самая передовая партия, мне думается, ограничена в своих целях, на определенной стадии развития неминуемо превращается из прогрессивной в регрессивную силу, такова объективная неизбежность, по-другому быть просто не может. Наука же развивается по закону космоса — беспредельность времени, пространства, материи…»

Конечно, любому спору свойственны преувеличения и резкие противопоставления, но академик прав в одном: мы не имеем права ни одного шага делать о сиюминутных, утилитарных позиций, ибо на земле и до нас пребывало немало правительств, князей, императоров, царей и всяческих вождей, но всегда оставалась лишь одна первозданная и вечная сущность народ. Однако, изолируя народ от государства, противопоставляя их, он вольно или невольно встает на позиции либерализма, который рассматривает все с точки зрения отчужденности от сильного государства, будь то искусство, общество, история, или природа, Науку же он рассматривает в роли своеобразного вердикта при решении важных проблем. Эта идея, вовлекает в свою орбиту и Петра Брюханова, ученика академика и других героев, снижая общий замысел концепции и демонстрируя уязвимость концепции «Отречения».

Отсюда внутренняя противоречивость некоторых образов, утрата чувства реальности. Создается впечатление, что взгляды Обухова — учителя Петра Брюханова — слишком политизированы в противовес его утверждениям, что науке «свойственен космический характер». Как бы не так! «И не пытайтесь меня уверить в закономерности ваших злодеяний и беззакония, и необходимости усеянной могилами невинных Колымы, да, да, не пытайтесь! И в том, что Сталин всего лишь одна из множественности вариантов революции, от этого не легче… А безжалостное, варварское разграбление среды обитания русского народа в течение многих тысячелетий? Именно из российского региона вывозится ежегодно в десять раз больше, чем туда возвращается. Сталина давно нет, гениального вождя революции, уважаемого Ульянова-Ленина, обосновавшего якобы злодейскую историческую вину русских перед окраинными племенами и народами и законность ограбления и порабощения российского народа, — тоже, — тут в безжизненных глазах Малоярцева высветилось неподдельное изумление, даже скоротечный испуг, — но гениальная гнусность планомерное уничтожение величайшей светоносной культуры продолжается!» Обухов считает, что никакая самая справедливая революция не имеет права на пролитие невинной крови, а все остальное уже — «оттуда, оттуда, все остальное — уже производное: и разорение земли, и тридцать седьмой, и отец народов, и остальные незваные крестные отцы. Этому нет прощения!.. Зачем вы живете?

— А вы? — поинтересовался Малоярцев. — Вы, конечно, единственный патриот, русский, мессия, пророк! Вам нужен терновый венец? Страдальцам хотите умереть? Хотите пострадать за веру, за отечество? Вы верите? А я не верю?

— Вы, оказывается, негодяй больше, чем я предполагал, — резкий голос Обухова прорезал сгустившийся туман.

Обухов приподнялся, открыл папку вздрагивающими руками и стал неторопливо выкладывать из нее какие-то коробочки, книжечки, подушечки, вкладыши с золотым тиснением.

— Просто я вынужден поставить в известность… В знак протеста возвращаю награды, ордена, лауреатские знаки и прочее… Прошу передать правительству. Оставляю за собой право обнародовать форму своего протеста любыми доступными мне способами!

Обухов обеими руками придвинул все выложенное из папки хозяину кабинета».

Вскоре, как и следовало ожидать, он обратился за поддержкой к «общественному мнению» Запада… Не проглядывают ли в Обухове черты Андрея Сахарова, тоже академика? Теперь хорошо известна неблаговидная роль Академии наук в развале СССР.

Этого, к сожалению, не понял и Брюханов-младший, проклинающий всю социалистическую эпоху. Потрясенная радикальнейшими суждениями и поступками сына, Аленка спрашивает: «Странное из вас поколение вышло — я так и не могу понять, чего вы недополучили?

— Знаешь, мать, возраст здесь ни при чем. Биологический возраст всего лишь запас энергии, вот ее расход — функция социальная, суть именно в этом. А недополучили мы многое! — сумрачно усмехнулся он. — Мы недополучили от вас чувство страха, умение думать одно, а говорить другое, называть черное белым и наоборот! Вы ведь боитесь до конца, до точных определений додумать, что же в самом деле произошло во времена Сталина, остановились на полпути и национальную трагедию подменили на шоу с преодолением… А ведь и нужно-то решить один коренной вопрос: признать, что эксперимент не удался… и поискать иного решения».

(Эксперимент… Дай Бог, чтобы эксперименты почаще повторялись, т. е. утвердилось народовластие, а страны из полунищих, неграмотных и стоящих на краю гибели превратились бы в могучие процветающие государства… Наш же герой считает все это неудавшимся экспериментом, национальной трагедией, предлагая взамен зияющее Ничто. Это радикальнейшее диссидентство, способное только разрушать.)

— Петя! Не смей! Как же можно обо всем так, с размаха, без души, без сердца, не безродный же ты…»

Бедная мать так никогда и не сможет понять, что под ее теплым крылышком выросло нечто чуждое ей, ставшее во главу всего сущего собственное «Я», жестокое и жалкое на поверку.

В самом деле, стоило Петру слегка коснуться реальности, как все подспудное вышло наружу, стало убеждением, образом жизни. «Я ничему не верю, — продолжает он откровенничать. — И, понимаешь, не один я. Я тону, мать, мне кажется, что я никому не нужен и все, все понимаешь, все на свете фальшь, ложь, фарисейство! Никому ничего не нужно. И мне кажется, что идет это от каких-то старых-старых грехов отца, твоих, вашего поколения. Там, на востоке, я встретил человека… инженера. Он отсидел двадцать лет. Понимаешь, ни за что! В это трудно поверить. В Москву он уже не вернулся… Умер там. А отец мог его освободить из-под ареста.