Духовное состояние людей, их поиски, глубины психологических процессов, а не только показ социальных противоречий действительности — вот основные слагаемые реализма великого писателя, близкие Проскурину. «Меня зовут психологом — неправда, — писал Достоевский, — я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой». Разумеется, художник выступал против узкого взгляда на реализм, противопоставляя ему свой реализм в «высшем смысле». «Реалисты неверны, — утверждал Федор Михайлович, — ибо человек есть целое только в будущем, а вовсе не исчерпывается весь сегодняшним». Почему? Да потому, что «нас знакомо лишь одно насущное, видимо текущее и то только наглядно, а концы и начала — это все пока еще для человека фантастическое», Такой подход давал возможность прессировать временные пласты — прошлое, настоящее, будущее — устанавливать связи между современностью и всемирной историей, отдельной человеческой судьбой и многовековой цивилизацией, сближать преходящее и вечное.

Отсюда длящаяся не стихающая душевная боль и нравственная мука личности и столетняя история как всего лишь «мгновение» в развитии человечества. Для Достоевского «вечное» есть некое изначальное свойство человеческой души, находящее свое выражение и в трагической раздвоенности, в извечной борьбе между добром и злом, и он находит выход лишь в духовном совершенствовании и прощении. Это, кроме всего прочего, сближало русских гениев. «Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что это был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек», — напишет Толстой в письме к Страхову, узнав о смерти Достоевского. Навсегда уходя из Ясной Поляны, гениальный художник оставил на столике раскрытый том романа Достоевского «Братья Карамазовы».

Проскурин исповедует реализм и правду, пронизывающих все творчество Достоевского, равно как и его человеколюбие и поразительная нравственная чистота. Сам Достоевский не видел иного Ноева ковчега в накатывающемся на человечество и на человека потопе религиозных, социальных и биологических катастроф. Он непреходящ именно смятенным, стихийным предчувствием, говорил Проскурин, ибо в своем творчестве именно он, как никто больше в русском девятнадцатом веке, отразил конфликтное состояние самой эпохи, поднялся на ее критическую точку и через свое больное сердце пропустил космические силы будущего вулкана. «Преддверие колоссального по своим социальным последствиям извержения, предзнаменование перехода человечества (для Достоевского человечеством и была прежде всего русская душа) на иную качественную ступень нашло отражение в его творчестве с невиданной силой и освещении оборотной, темной и потаенной стороны бытия и личности, в исследовании и подробном бытописании которой Достоевский пошел до последнего предела… Он запечатлел пороки и проклял страдания, и в этом революционность и вечность призванности гения Достоевского, его тень будет благословлять униженных и оскорбленных вечно».

Классика не только многому учила Проскурина, но и давала обильную пищу для размышлений и обобщений. Робкие попытки писателей 70 — 90-х годов затронуть в своих сочинениях серьезные проблемы политического, общественного или нравственного характера ни к чему не приводили и кончались легкой игрою ума и лирическим пафосом. Они уже не умели ни негодовать, ни печалиться, ни смеяться и жизнь не ставила им трагических вопросов.

Проскурин знал, что хотел сказать, ибо близко стоял к недрам народного бытия. Природа одарила его большим даром, замечательной памятью и редкой способностью постигать существо явлений и событий — и он с благодарностью пользовался ими. Добавим к этому колоссальную начитанность, глубокое знание жизни и трудоспособность, и мы поймем на каком природном фундаменте покоился его талант. Отсюда бесконечный творческий поиск, сомнения, неудовлетворенность и огромный труд в отыскивании истины и ее отстаивании. Все это толкало его к глубоким и мучительным размышлениям о сути творчества, о непостижимости природы художественного дарования.

Вслушаемся в внутренний монолог, передающий момент воображаемой встречи художника со своими героями. «Выхожу уже ночью, почти в двенадцать, на пустынную Комсомольскую площадь. Холодно, чувствуется Амур. И навеяло какое-то почти физически тягостное ощущение своей ненужности, все исчезло в пространство города, вдруг из ничего завязалась и все яснее стала проступать и уже полузабытая жизнь, все жили молча и безлико, их было много, и только пристально присмотревшись, можно было хотя бы приблизительно узнать их. Они родились в моем воображении на этих улицах и площадях, вошли в рассказы, повести и романы, и вот теперь, пользуясь случаем и моей слабостью, минутой душевного смятения, появились из ничего, из воздуха, чтобы напомнить о себе и несколько позлорадствовать над своим творцом, — они все те же, они не изменились или, вернее, они менялись больше в сознании других, вместе с другими, а вот тот, кто вывел их из небытия, уже не тот, ах, как он изменился и постарел! И о н и спешат, спешат на запоздалое свидание с любопытством, некоторые — с жалостью, а ныне со злорадством — беззвучные, неистово кружащиеся стаи теней с мягкими, неслышными крыльями: вот-вот готов сорваться непоправимый, ненужный вопрос. Ну, глядите, хочется крикнуть им, спрашивайте! Спрашивайте! Что же молчите? Да, вот он я, вернулся в те места, где все вы родились, и чем же это я вам не угодил? Что же вы кружите безостановочно и безгласно? И что есть вы? Жизнь? Химера? Или всего лишь опять всколыхнувшаяся тишина в душе? Что, холодно, неуютно в мире?.. Ну вот ты, молодой лесоруб, едва-едва познавший первые радости жизни, первую женщину, чего тебе не хватает? Ты уже разочаровался, постарел?.. А ты, угрюмый таежник, помнишь золотой блеск самородка и затем руду, дымящуюся человечью кровь?.. Или вот ты, уставшая женщина, мать, потерявшая все, что было дорого и свято, вначале любовь, а затем и сыновей? Что же вы ждете и что я скажу вам? Не придумал ли меня самого неведомый творец и не бросил ли кружить и метаться в этом дремучем мире?»

Тут уместно напомнить о том, что он один из тех, кто упорно размышлял о секретах художества с его глубинным потаенным и ревниво скрываемым самой природой смыслом. Да, это тайна, порог которой не дано переступать даже гению. В подтверждение своей мысли он ссылается на смерть Андрея из «Войны и мира» Толстого. Княжна Марья и Наташа, поняли в последние минуты нечто такое в князе Андрее, перед чем померкло и отступило все свое, все, что их мучило до сих пор. Толстой не сообщает и не может сообщать, что они поняли конкретно. И он стремится выразить это понимание через тень чувства, которое нельзя передать словами. «Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали… но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он (князь Андрей. — Н.Ф.) был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего».

Здесь Толстой оставляет тайну конкретного понимания предмета где-то за границами письма, он как бы останавливается на пороге тайны, которую не дано постичь — и тем ярче, напряженнее встает вопрос, обращенный к вечному и великому в самом человеке. «Вероятно, это и есть безошибочный признак гения, — продолжает размышлять Петр Лукич. Пробудить в человеке зверя не трудно, а вот высветить в нем Бога, да еще так, чтобы стало близко миллионам, под силу только немногим художникам». Прекрасно сказано, не правда ли? Эстетические взгляды Проскурина — одна из поучительных и интереснейших страниц литературы прошлого столетия.

Вообще, когда заходил разговор об искусстве, он светлел, преображался, увлекал собеседника искренностью, неординарностью суждений, глубокими знаниями театра, живописи, музыки и, конечно же, литературы и с большим уважением относился к собратьям по перу, внимательно следя за их творчеством, радуясь их успехам. Но и требования были высоки.