Именно о нем, Ельцине, написана одна из самых блестящих статей («Бадья и оглобля». 1992 г.) Владимира Бушина, в которой «сатирическое воодушевление» достигает своего апогея. Но он не только высмеял эту зловещую фигуру, но и угадал (на много лет вперед) в ней злобного, беспощадного и к тому же тупого разрушителя. В биографии Ельцина, пишет автор, опираясь на его автобиографический опус «Исповедь на заданную тему», было много героического, сама жизнь его часто висела на волоске… При крещении в церкви села Бутка пьяный попик (не здесь ли истоки пьяной жизни первого президента России?!) едва не утопил малышку в купели, роль которой по бедности выполняла обыкновенная бадья, в каких обычно дают коровам пойло. «Опустил, — а вынуть забыл, давай о чем-то с публикой рассуждать да спорить», — трагически повествует наш герой в упомянутой выше автобиографии. Благо мать Клавдия Васильевна во время спохватилась, выхватила захлебывающееся дитятко, спасла…

И надо же случиться такому совпадению — шолоховского деда Щукаря вот так же едва не лишил живота попик во хмелю… «Со мною постоянно случаются разные истории», — настаивает Ельцин. И действительно: то он лупит молотком по гранате и лишается двух пальцев, то его, проигравшего в карты, уголовники пытаются сбросить с крыши вагона, то его решают утопить в Москва-реке, то, наконец, ему угрожает «громила с топором в руке». Но пусть он сам поведает об этом ужасающем эпизоде: «Я чувствовал по глазам, что он совершенно спокойно грохнет меня по башке, даже не моргнет!.. Я мог, конечно, увернуться, но решил действовать неожиданно. Голос у меня очень громкий, сильный… И я во все горло как рыкну, глядя в глаза: «Пошел вон!» Он опустил топор, выронил его из рук, повернулся и, согнув спину, молча вышел!..» Тут вспоминается оперетта Штрауса «Цыганский барон», в которой Даринкай однажды встретил очковую змею, но не растерялся, а мгновенным ударом разбивает ее очки, и ослепшая змея «плача уползла обратно». Но у Штрауса врет безобидный чудак, а тут врет страшный тип — с целью устрашения своих соотечественников, что он вскоре осуществит на практике: развал державы, расстрел Верховного Совета, спровоцированная им же война в Чечне, геноцид русского народа… У Бушина он смешон и жалок. Более того, он не скрывает своего отвращения к нему. Юмор сильное оружие — недаром Наполеон ничего так не боялся, как быть смешным.

«Все так, — скажут, — но чем объяснить, что этот тип дважды избирался президентом?» Многими причинами, но главная — в нас самих, в проявлении остатков рабской психологии, которая присуща обществу «с низу до верху». Об этом, как историческим явлении, не надо бояться говорить, пробуждая народ к сознательной политической деятельности. Именно к этому призывали, в этом плане действовали великие русские писатели и мыслители. Вспомним Салтыкова-Щедрина: «Как пороки, так и добродетели всякого народа результат его исторического развития… следовательно он ни в тех, ни в других, не виноват… В этом случае система убаюкивания не только недобросовестна, но и положительно вредна. Она мешает народу правильно взглянуть на самого себя и отдалять на неопределенное время эпоху пробуждения в нем сознания».11 Отсюда вытекает главное призвание литературы — способствовать формулированию национального самосознания великороссов…

Но вернемся к президентским структурам, взлянем на прислуживающий персонал, каковым они предстают на страницах бушинских произведений. Это шустрая, галдящая и повернутая на запад головами ярмарка предателей, воров и ненавистников народа. Вот самые гнусные и ненасытные из них: Гайдар, Черномырдин, Чубайс, Бурбулис, Жириновский, Явлинский, Немцов, Шумейко, Волкогонов, Медведев, Степанков, Руцкой и многие другие. Злобные физиономии — и ни одного осмысленного человеческого лица. О них и говорить тут нечего, достаточно и того, что они, как живые встают со страниц книг Бушина.

Впрочем, две фигуры стоят того, чтобы полюбоваться ими. Анатолий Собчак не только важный специалист по хозяйственному делу, но и смелый борец против руководящей линии, читаем в книге нашего автора «Честь и бесчестье нации». А как он боролся пусть расскажет сам. «Однажды ночью, вспоминает, — привиделось во сне: с трибуны Кремлевского Дворца съездов, я, беспартийный, говорю все, что думаю и о нашей политической системе, и о ее вождях, а Брежнев и Суслов с каменными лицами все это внимательно выслушивают. Проснулся в холодном поту». Далее Бушин остроумно замечает: «Да, не просто отважиться на борьбу с тиранами даже во сне. Хорошо, что рядом жена Людмила, женщина решительная и находчивая. К тому же она историк. Наверняка из анналов мировой истории ей известны факты летаргической борьбы за свободу и демократию, и она знала, что делать: накапать храброму супругу валокордина и поставить на пылающий лоб уксусный компресс. Собчак однажды сказал: «Я из породы отличников». Так же он может сказать, что одновременно из породы летаргических тираноборцев.

Действительно, есть целая порода людей, которые, не щадя себя, борются против властителей и тиранов во сне под покровом ночи в мягких постелях. Например, человек той же самой благородной породы — профессор Федор Михайлович Бурлацкий, старший собрат Собчака. Он рассказывает: «Я с юности не любил Сталина. Мне нередко снилось, что я спорю со Сталиным, и все было очень четко, как в хорошем кино. Я обвинял его в преступлениях, я говорил ему о бедах народных… А он со своим характерным акцентом (киносновидение, значит, было звуковое. — В. Б.) все веско опровергал». Эти профессорские сны словно две серии одного и того же фильма ужасов. И заметьте, как нарастает разоблачительный пафос: если в первой серии Сталин веско опровергает все, что бормочет во сне Бурлацкий, то во второй Брежневу и Суслову уже нечего возразить на бормотание Собчака, им остается лишо молчать да каменеть…

Это было за десять лет до комиссии по событиям в Тбилиси. А комиссия оказалась Тулоном Собчака. Именно с нее, хотя результаты ее деятельности в самых существенных моментах были опровергнуты компетентными специалистами, началась его небывалая, грандиозная, анекдотическая известность. И вот такой-то человек издал книгу. Назвал ее «Хождение во власть»».12

Изображая разные типы «новых хозяев жизни», говоря о персональной вине каждого из них за содеянное, Бушин неизменно подчеркивает, что все они действуют только в одном направлении — разрушении России, искоренении народовластия, закабаление народа. С другой стороны, нынешний режим умело использует полумеры оппозиции с ее долгим детским упованием, что «власть повернется к народу лицом», призывами «к спокойствию» в дни расстрела Верховного Совета 3–4 октября 1993 года, а равно лозунгом «Россия исчерпала лимит на революции» и прочее. Бушин публично осудил подобную практику и в течении 10 лет пишет о выжидательной политике партии, борющейся за власть. Разумеется, разным людям и по-разному может нравиться или не нравиться такой подход, однако он не может не привлекать внимания широких масс, среди коих все более укореняется критиченское отношение к руководству КПРФ. В этом плане характерна статья публициста «Время требует перемен» («Патриот», № 2–3, январь 2002 г.), по сути являющейся открытым письмом автора Г. А. Зюганову. Это слово мужественного человека, фронтовика и воистину любящего сына Отечества. Вы, Геннадий Андреевич, вступает он в тему, много поработали, добившись воссоздания компартии, и большое спасибо за это. Спасибо вам и за вашу боль за положение народа и страны. При этом Бушин отмечает крупные недостатки Председателя партии и НПСР, которые препятствуют наращиванию сил оппозиционного движения. Вот некоторые из них. «Вы плохо разбираетесь в людях, не любите или не умеете с ними работать. И потому, с одной стороны, опять-таки выдавая желаемое за действительное, нередко поддерживаете фигуры, мягко выражаясь, совершенно этого не заслуживающие. Беспартийный карьерист Ковалев, которого по списку КПРФ вы протащили в Думу, а он наплевал на коммунистов, схватил портфель министра юстиции, сунул туда мочалку и пошел с милашками в баню, — на вашей совести. Руцкой, на котором пробы ставить негде, но вы, отстранив коммуниста Михайлова, сделали его губернатором, — на вашей совести. Самовлюбленный говорун Подберезкин, очаровавший вас своей провинциальной ученостью, — на вашей совести. Этот список можно продолжить. А с другой стороны, вы постарались вытеснить на обочину много политиков — честных, смелых, деятельных…» Между тем активно пропагандировалась идея, что «Россия исчерпала лимит на революции!» Эта охранительная идея в устах лидера компартии, как ничто другое, была выгодна ельцинскому режиму. «Кто измерит вред, который эта идейка нанесла освободительному движению? Ведь твердили-то вы ее в пору самого активного и широкого народного движения против ельцинизма, когда на улицы Москвы выходило до 200 тысяч. Я уж не говорю о вашем телевизионном призыве к народу 3 октября 1993 года «сохранять спокойствие». Кто вас надоумил? Кто дал экран? До сих пор неизвестно… Вы много пишете статей, книг, выступаете, даёте пресс-конференции, делаете многочисленные заявления… Всё это необходимо, но должно дополняться, подкрепляться конкретными делами, живыми поступками, реальными акциями. А у вас нет к этому ни желания, ни вкуса, ни умения. Зато хоть отбавляй оторванного от жизни прожектерства. Чего стоит хотя бы провозглашенный вами почин: «Построим новый крейсер <Курск> на народные средства!» Какие у народа средства?»