После Шолохова мы перестали смеяться. И только по недосмотру власть предержащих в сочинениях отдельных русских писателей еще звучал приглушенный смех.

Дурак-чудик Шукшина, как и традиционный дурак русских сказок, полон решимости постоять за правду. Но если сказочный Иван-дурак, как правило, берет верх над злом и несправедливостью и выходит победителем в самых тяжелых ситуациях, то шукшинскому дураку уготована не столь завидная участь и далеко не всегда дело, ради которого он подвергается унизительным притеснениям, торжествует. Силы зла слишком велики, чтобы без боя восторжествовали добро и справедливость.

И все-таки именно в таком герое видит Шукшин источник торжества справедливости. Не кто иной, а Иван-дурак колеблет устои царства-государства Змея Горыныча, именно Иван приходит к мысли о необходимости серьезного пересмотра и изменения создавшейся ситуации: «Вечно кого-то боимся, кого-то — опасаемся. Каждая гнида будет из себя… великую тварь строить, а тут обмирай со страха. Не хочу! Хватит! Надоело… " И тогда на помощь писателю приходит горький смех, который в повести-сказке «До третьих петухов» (с многозначительным подзаголовком «Сказка про Ивана-дурака, как он ходил за тридевять земель набираться ума-разума») становится его самовыражением, позицией.

Новый тип либерального интеллигента труден для воплощения в искусстве, поскольку изменчив, непоследователен, текущ и многолик, равно как опасен в силу своей индифферентности и инородности. Одна из его разновидностей, пожалуй, наиболее агрессивная и зловещая, выведена в образах шукшинских чертей. Пока Иван добывал справку, что он умный, твердыню русских монастырь — уже осаждала ватага чертей, во главе которых — «Некто изящный, среднего роста, в очках…». Каждый из них выполнял определенное поручение и делал это хорошо. «Кто из чертей, засунув руки в карманы узеньких брюк, легонько бил копытами ленивую чечетку, кто листал журналы с картинками, кто тасовал карты… Один жонглировал черепами. А четверо — три музыканта с гитарами и девица — стояли прямо перед стражником: девица красиво пела «Очи черные». Лихо исполняли черти «под народ» — «Камаринскую» и «По диким степям Забайкалья». Хорошо они пели и плясали, так хорошо, что русские Иваны-дураки, расчувствовавшись, прозевали момент, когда их облапошили. Захватив монастырь, черти стали хозяевами положения: теперь монахи вынуждены иконы рисовать с них, чертей, а Иванов они собираются учить уму-разуму. «Какие же вы все же… грубые, — сказал изящный черт из-за частокола. — Невоспитанные. Воспитывать да воспитывать вас… Дикари. Пошехонь. Ничего, мы за вас теперь возьмемся».

Не менее значительных высот достигает дар Шукшина-сатирика при создании образа Мудреца, воплотившего в себе самые отвратительные проявления бюрократизма, тупости и цинизма кремлевских властителей. Мудрец «весь в теории» и так же социально вредна его демагогия. Но Шукшин не ограничивается приемом саморазоблачения героя, он активно вмешивается в ход событий и таким путем окончательно разоблачает этого деятеля.

Великолепен конец его окончательного посрамления: «С Мудреца сняли пиджак, брюки… Сняли рубашку. Старичок предстал в нижнем теплом белье.

— Это безобразие! — кричал он. — Здесь же нет основания для юмора! Когда смешно? Смешно, когда намерения, цель и средства — все искажено! Когда налицо отклонение от нормы!

Здоровенный парень деликатно похлопал его по круглому животу.

— А это… разве не отклонение?

— Это примитив! Это юмор каменного века! Все глупо, начиная с ребра и кончая вашим стремлением… Ха-ха-ха! О-о-о!.. — И тут старичок пукнул, как-то по-стариковски, негромко — дал, и сам очень испугался, весь встрепенулся и съежился. А с молодыми началась истерика».

В подкладке сатиры Шукшина — действующие лица Иван-дурак, черти, Змей Горыныч, Мудрец, Баба-Яга, ожившие литературные герои — скрывается реальная действительность с ее напряженными внутренними процессами — отчаянием, нарастанием в обществе пессимистических настроений и трагических предчувствий.

Василий Шукшин, пожалуй, один из первых отчетливо разглядел лик жизни, которая настойчиво стучала в дверь нашего дома. Писателю ничего не нужно было измышлять за письменным столом или разыскивать своих персонажей по городам и весям России. Иваны-дураки и крепко спаянная между собой космополитская рать, то бишь черти, обступала его со всех сторон, галдела, терзала его измученную душу, отравляя ему жизнь. Она настойчиво лезла на лист бумаги — и он поддался, уступил ей… У него так и не хватило сил завершить «До третьих петухов» — горький смех внезапно оборвался и перо остановило свой бег.

IV

Искусство трудно. Чего стоит признание Гоголя о том, что каждая строка в «Мертвых душах» досталась ему потрясением. Это не какой-нибудь современный литературный Геракл, в мгновение ока создающий «общечеловеческие ценности»… Классики заживо сжигали себя на костре художества. Для них литература — святое дело, орудие познания тайн природы и человека. Именно здесь истоки непоколебимой веры в свое призвание, осознание роли и значения духовных богатств нации в контексте широкой исторической перспективы. Но как только ослабевает энергия веры и идейной убежденности, художественное творчество начинает затухать. Вспомним, как знаменитый французский писатель объяснял причины упадка итальянского искусства. «Итальянское искусство упало с высоты вовсе не потому, что, как обычно полагают, его покинуло высокое дыхание средневековья, что недостает гениальных творцов (…) гений всегда живет среди народа, как искра в кремне — необходимо лишь стечение обстоятельств, чтобы эта искра вспыхнула из мертвого камня, — писал Стендаль. — Искусство пало потому, что нет в нем той широкой мировой концепции, которая толкала на путь творческой работы прежних художников. Детали формы и мелочи сюжета, как бы художественны они ни были, еще не составляют искусства, подобно тому, как идеи, хотя и гениальные, еще не дают писателю права на титул гения или таланта. Чтобы ими стать, надо свести круг воззрений, который захватил бы и координировал весь мир современных идей и подчинил бы их одной живой господствующей мысли. Только тогда овладевает мыслителем фанатизм идей, то есть яркая и определенная вера в свое дело, без которой ни в искусстве, ни в науке нет истинной жизни».

В сущности говоря, подобное состояние искусства является следствием всеобщего кризиса. В такое время в среде деятелей культуры становится обычным явлением пассивность, внутренний разлад, безверие, что иногда сопровождается ростом тяги к пестрому миру личных переживаний и изысканной демагогии.

Как, скажем, объяснить теперешнее сочинительство стихотворца, надежно укрывшегося в дачном ските? Его поэма «Буцен» с подкупающей наивностью рассказывает сказочку о «смелом ручейке», который, возмужав, даже речку «замуж взял», о выпрыгнувшей из «воды, как из пожара, телешом безо всего» русалке и, само собой, о рыбной ловле. Затем Егор Исаев чудесным образом отправляет своего Буцена в «запредельный мир, на небеса», завершая сочинение пафосными восклицаниями в духе комсомольских вожаков горбачевского разлива:

— Дядя Митяяя?! Где ты?.. Где ты?!.. В бездны вечности кричу. Бьюсь душой о бесконечность, Не даю уснуть звезде… — Не шуми. Я тут, на Млечном, Запрягаю лошадей. Вывожу их на дорогу, Правлю точно на зарю И, как там у вас, С порога Здравствуй, — солнцу говорю!

Скажут, соловью дачного сада, как и всем соловьям, все едино: дивная лунная ночь, стон угнетенного народа или вечерняя молитва послушника — он, знай, распевает свои песни без слов. Слабое утешение! Между тем в поэме ощущается отрешенность от мира сего. Она тяжеловесна в своей пассивной созерцательности и декоративно слащава, то есть лишена жизненной правды и человеческой боли.