Что касается изданий художественной литературы, то тут дела еще неутешительней, отмечают авторы записки: «В издательствах «Советский писатель», «Художественная литература», «Молодая гвардия» и «Детская литература» в 1976–1977 годах 3509 авторов выпустили 3777 книг и брошюр. Почти половина авторов (1702) — писатели РСФСР. Однако примерно две трети авторов (1128) составляют москвичи, 22 — писатели из Ленинграда. Писатели Российской Федерации в 1976 и 1977 годах выпустили в издательстве «Советская Россия» 236 книг. Более половины авторов (158) из Москвы, из Ленинграда — 15, из краев и областей РСФСР — 34. Аналогичная картина наблюдается и по другим издательствам. В публикациях таких ведущих газет, как «Литературная газета» и «Литературная Россия», также доминируют авторы-москвичи»5.

Тогда, в семидесятых, немногие видели и понимали (сегодня все знают!), кто были по убеждениям и национальному составу (опекаемые пигмеями Кремля) все эти «доминирующие авторы».

Между тем письмо Михаила Шолохова спрятали в архив.

Разве им ведомо, что гении определяют жизнеспособность эпохи?

На пути к народной правде, к истине писателям приходится сталкиваться с многими препятствиями, и далеко не каждый с честью их преодолевает. Большой духовной силы требуется от дерзновенного, вступающего на литературное поприще, а особенно от гения, против которого объединяются многочисленные завистники, неудачники и попросту негодяи.

Такова судьба Шолохова. Он вошел в литературу в тот момент, когда ощущение пропасти, лежащей между революционной утопией и действительностью, становилось очевидным фактом. Художник дерзнул во всеуслышанье заявить об этом и показал, что в пору общественных катаклизмов человека ожидает больше потерь, чем обретений, и несравнимо больше желаемого, нежели действительного. Это был прогноз на много лет вперед. Горькая правда истории: на всех этапах великих общественных потрясений лежит клеймо тотальных разрушений, а на гребне социальных волн преобладают честолюбивые и аморальные проходимцы, которым чужды и даже ненавистны крепкие государственные устои, культурно-этические и духовные ценности народа.

Чтобы понять природу социалистической цивилизации, необходимо глубоко разобраться в феномене Шолохова, который бросил яркий луч света на всю мировую культуру XX столетия. Теперь с полным правом можно утверждать, что по остроте и глубине социального анализа, по богатству художественных образов он далеко превосходит все, что создано в наш век. Никто из его современников не обладал такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека, как он. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в экстремальные обстоятельства — за или против. Но судьба шолоховских героев — это и его, художника, судьба. Потому-то всякое явление окружающей действительности, каждое историческое событие он измерял «народным аршином», ибо вмещал в своем сердце радость и скорбь, боль, гнев, надежды поколений и, как мы знаем, жизнь целого народа.

Духовное величие Шолохова слишком загадочно для XX века. Бесстрашие его художественного анализа не только смущало и продолжает смущать литературных и политических пигмеев, всяких «обустроителей России», но приводит их в нервную дрожь. И есть от чего. Он рано постиг диалектическую закономерность классовой борьбы (между богатыми и бедными) и показал ее логику на судьбах своих бессмертных образов. Более того, он первый раскрыл в своих произведениях природу русского патриотизма, который всегда был окрашен социальным, а не только национальным чувством. Подобное ни трубадуры общечеловеческих ценностей, ни биологические космополиты не прощают.

Отсюда — резкие колебания в оценке Шолохова, обусловленные социальной напряженностью и глубокими переломами в общественном и художественном сознании, равно как жгучая зависть иных литераторов.

Вспомним: 20-30-е годы — время ожесточенной борьбы с троцкизмом, внутриполитические распри. И в эти же годы сфабриковано «дело Шолохова» о плагиате, более того — назревает смертельная угроза его жизни. Далее. 50-60-е годы — так называемая «хрущевская оттепель», породившая в обществе неуверенность, цинизм и отчуждение. Из нор и щелей, как тараканы, выползают уценители духовных ценностей России, троцкистского и диссидентского толка, а в эпицентре их нападок — автор «Тихого Дона».

Наконец, восьмидесятые-девяностые — паралич общественного сознания, развал СССР. Одновременно с обострением всеобщего кризиса и позора струсившей интеллигенции в обществе усиливается растерянность и пессимистические настроения. А на Шолохова вновь обрушивается мутный поток клеветы, лжи и оскорблений.

Таков удел литератора на святой Руси, о чем свидетельствует и горькое признание Пушкина. «К доброжелательству досель я не привык». Впрочем, у гениального человека мало друзей, зато тьма недоброжелателей и врагов.

Между тем к этому времени перед литературой во весь рост встали вопросы, один сложнее другого: что есть истина в этом быстро меняющемся мире? Какие идеалы у современника, у нынешнего общества? На чем может остановиться взгляд писателя с любовью, верой и надеждой? Ответить на эти вопросы писатели 70-90-х годов уже не могли.

В этот период в среде творческой интеллигенции усиливается пассивность, внутренний разлад и безверие, сопровождаемые резким ослаблением интереса к окружающей действительности. Вместе с тем утрачивается высокий критерий ценности художественного произведения, что способствует отходу от серьезного социального анализа и сужению взгляда на окружающий мир. Мысль становится суетной и трусливой, а слово — гнило. Не удивительно, что этот период не отмечен крупными художественными явлениями. Литература двигалась как бы по замкнутому кругу, варьируя избитые темы, характеры и сюжеты.

Если сравнивать литературу 70-90-х с литературой первых послеоктябрьских десятилетий, находящуюся в сложнейших социально-политических и цензурных условиях, — то общий итог будет не в пользу первой. Тогда сквозь толщу запретов, идеологического давления и репрессий пробивались крупные таланты, сохранившие и развившие высокие традиции классики и составившие достояние русской изящной словесности XX века. Что дали 70-90-е? Даже то, что обрела литература в двадцатые-шестидесятые, они растеряли.

Повесть-сказка Шукшина «До третьих петухов» как бы выламывалась из этого порочного круга, вносила свежую струю в литературу. В центре шукшинского смехового мира образ чудика-дурачка, странного человека, нередко попадающего в комическую ситуацию. «Есть на Руси еще один, — писал Шукшин, — в котором время, правда времени, вопиет так же неистово, как в гении, так же нетерпеливо, как в талантливом, так же неистово и неистребимо, как в мыслящем и умном. Человек этот — дурачок. Это давно заметили (юродивые, кликуши, странники не от мира сего — много их было в русской литературе, в преданиях народных, в сказках)». И, обостряя проблему, он продолжал: «Герой нашего времени — это всегда «дурачок», в котором наиболее выразительным образом живет его время, правда этого времени».

Шукшин опирался на традиции русской литературы, в которой юмор и сатира играли огромную роль в деле пробуждения самосознания русских. Именно смеху, начиная с сатир Кантемира, комедий Капниста («Ябеда»), Фонвизина («Недоросль»), а затем Грибоедова («Горе от ума»), Гоголя («Ревизор», «Мертвые души») и беспощадного сатирического пафоса творений Сухово-Кобылина («Свадьба Кречинского») и Салтыкова-Щедрина, — русская литература обязана своими крупными успехами в борьбе за демократизацию общественной жизни. Их смех звучал как приговор злу. История смеха — это история борьбы за правду, борьбы за человеческое достоинство. В кромешной тьме бесправия смеются только безумцы. «Бывает время, — писал великий Гоголь, — когда нельзя устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости, бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого». Так комический жанр был включен в сферу идеологии и острой социальной критики.