Между тем настоящим русским писателям всегда была присуща страстная приверженность истине, признание идеалов народных за действительно главные и прекрасные, хотя они хорошо знали многие теневые стороны своих соотечественников. Вспомним, у Шолохова народная правда всегда брала верх над инстинктом самосохранения и эгоизмом художника. «Правда… Человек — не зеркало, которое все отражает, что перед ним… Правда в человеке, в нем самом. Он в муках рождает правду, если эта его правда держится на человечности, на сострадании, на чувстве долга и ответственности перед людьми, на доброй воле делать что-то для них… А если ничего этого в человеке нет, то его правдоискательство — ханжество… «Тьмы истин мне дороже нас возвышающий обман». Только ошибся здесь Пушкин. Обман — он и есть обман, никого не возвысишь. А вот настоящая правда всегда возвышающа. И наоборот, все, что человек принял сердцем и что помогло ему распрямиться, улыбнуться, вздохнуть поглубже, — это и есть правда. Истина может быть и низкой, и унижающей. И таких истин — тьма (…). Что же я не знаю, что бывало в плену или после него? Или судьбы таких, как Н. М., меня меньше трогают, чем судьбы Соколовых?.. Что, Андрей Соколов — неправда? (…) Сколько умения надо на то, чтобы говорить правду, писать, а… не мог. И все из-за той же правды»10:

Здесь, пожалуй, напомним и другие суждения писателей о народе и правде. Феликс Чуев рассказывал, что еще при жизни Молотова он предложил отрывок из своей книги о нем главному редактору журнала «Москва» М. Н. Алексееву: «Он ответил мне: «Давай подождем, когда народ поумнеет». Судя по событиям последних лет, ждать придется долго. Однако обидно, когда доверчивый народ обманывают, искажая историю в угоду сегодняшнему безвременью. Правнук А. С. Пушкина Григорий Григорьевич Пушкин как-то сказал мне: «У нас в России почему-то никогда не было принято говорить правду». А Юрий Васильевич Бондарев, прекрасный прозаик и глубокий философ, заметил: «То, что ты пишешь, так и было, но народу нужна такая правда, в которую он бы хотел поверить»11.

К этой проблеме мы еще вернемся, а сейчас продолжим разговор о «съездовских страстях». Итог окончательного распада Союза писателей России как объединительного центра подвел VIII съезд (июнь 1994 г.). Надвигалась новая лавина раздоров, иллюзий, непомерных эмоций, дележа имущества и склок. Сбросили маски приспособленцы и конъюнктурщики, утилитаристы и нравственные уродцы, еще вчера якобы радевшие за советскую литературу, а на самом деле отстаивавшие узкогрупповые интересы и использовавшие Союз писателей как кормушку, а равно прикрывавшие красивой вывеской свои неблаговидные делишки в стране и за рубежом, свидетельствует Борис Шереметьев. Большинство честных и одаренных писателей окончательно убедились в справедливости заповеди из Евангелия: не сотвори себе кумира. Ибо в предмете слепого поклонения и обожествления так называемого литературного авторитета зачастую кроется непредсказуемая и злая сила, управляющая и повелевающая окружающими во имя личной пользы, ради безумной корысти. Духовная подавленность, чувство трагического отчаяния не сняли, однако, напряженность подковерной борьбы за руководящие кресла в Союзе. Хотел того или не хотел, но именно об этом заявил докладчик: «Хочу повторить в тысячный раз: размыты художественные критерии, потускнели и стерлись такие понятия, как товарищество, дружба, верность слову, добро, порядочность, профессиональное уважение. Не труд, а клевета, предательство и лукавство стали делом чести, доблести и геройства в среде искусства… Но в силу многих обстоятельств я перестал верить, что мы, несколько тысяч писателей, сообща создадим пушкинско-толстовский символ культуры и нравственности в своем единстве. Сделать это не удалось по главным причинам — наше несовпадение, несоответствие, несовместимость, разобщенность стали напоминать баррикады противоборствующих сторон в одном лагере».

Прервем на мгновение речь председателя союза писателей и напомним, что на этом съезде произошло нечто странное, противоречащее самой природе искусства, а именно: отказ от связи литературы с политикой, т. е. деидеологизация художественного творчества. По сути, это было официальное признание заката русской советской изящной словесности. Но вернемся к «съездовским страстям» 1994 года. Эмоциональные призывы-укоризны докладчика уже не могли повлиять на бурный процесс развала. «Мы теряем или потеряли уже друг в друге человека, а значит — культуру. Не обличать, а понимать надо, иначе мы уничтожим один другого. Обличая самих себя с яростью необыкновенной, мы не видим настоящего противника, мы слепнем и глохнем… "

Печальный итог, который большинство присутствующих восприняли как полемический задор — съезд писателей уже не внимал своему председателю. Как и следовало ожидать, вскоре Союз писателей начал делиться на различные «независимые» объединения и прочие карликовые организации по причине групповых, этнических и корпоративных амбиций. Так была окончательно похоронена горьковская мечта об объединении тружеников пера в единую семью…

И вообще о какой литературе как едином организме может идти речь, когда некогда считавшиеся ее гордостью и надеждой гак называемые «живые классики» при первых же признаках угрозы их личному благополучию кинулись в разные стороны? Кто с протянутой рукой к злейшему врагу СССР Солженицыну, как некогда бегал к советским вождям; кто со вздохом облегчения, объявив о «кончине советской России» и под аккомпанемент церковных песнопений, подался в графы, а комсомольский баловень, полусочинитель и полуученый, вдруг объявил себя внутренним диссидентом, чуть ли не сколотившем в 70-е годы антисоветское подполье… Этот ряд «подвигов» сочинителей, конечно же, измышленных ими с целью приспособиться к нынешнему режиму, можно продолжить.

Однако же дело не в личностях, а в тенденции, возобладавшей в писательской среде. Нет, распад литературы начался задолго до развала СССР. Впрочем, видимость ее благополучия некоторое время сохранялась благодаря творчеству немногих истинно талантливых художников слова. Но они не составляют всю литературу, а являются лишь частью общего художественного процесса.

В калейдоскопе жизни присутствует не только современность, но и история. Надо ли забывать о том, что между временем, когда народ управляйся воображением, принуждением и обещаниями, и временем, когда он вступает в полосу новых преобразований, бывает весьма сложный и полный неожиданностей период. Природа общества такова, что еще долго после того, как общество поймет несоответствие старых форм жизни и ее нового содержания, оно не решается открыто освободиться из-под их власти и, вынуждаемое силой обстоятельств и привычки, живет как бы двойной жизнью, внешне одобряя то, с чем уже не может смириться его внутренняя убежденность. «Когда народ вступает в этот период, то подобный образ действий становится до того общим, что лицемерие, можно сказать, организуется в систему, — писал английский ученый в конце XIX века Д. В. Дрэпер. — Иногда в этом плачевном состоянии живут целые общества». Даже после того, как идеи, исчерпавшие себя, перестают пользоваться общественным уважением, их политическая сила переживает силу умственную и производит то печальное состояние лицемерия, о котором говорилось выше. «В цивилизованной жизни общество всегда неизбежно должно двигаться вперед в законных формах, и этих форм нельзя избегнуть без больших несчастий. Избавить слишком внезапно общество от узды старых идей не значит дать ему свободу, но толкнуть его на путь политического бродяжничества, и потому великие государственные люди допускают и даже предписывают правила, внутреннее значение которых исчезло и разумное основание которых подкопано. Истина достигает полного действия постепенно и не вдруг, она сначала действует на разум, и влияние ее остается чисто умственным и индивидуальным; она расширяет потом свою область и производит нравственный контроль преимущественно посредством общественного мнения, и, наконец, приобретает физическую и политическую силу… В один день нельзя заставить народ подчиняться новым идеям»12. Разумеется, состояние современного мира объясняется многими причинами, о которых английский ученый прошлого века не имел четкого представления. Но главное, чем отличаются переходные эпохи — это углублением противоречий в идеологии и политике, а равно размыванием нравственных устоев общества.