Вместе с тем создалась, на первый взгляд, парадоксальная ситуация несмотря на ужасающие катаклизмы, часть бывшей секретарской верхушки превратилась в верхушку рыночную и живет припеваючи. Тайные и явные любимцы членов Политбюро с «человеческим лицом» и без оного, как и прежде, переиздают свои «бессмертные» сочинения, извлеченные из склепов литературного погоста. Их герои полны чванливости, надменного презрения и отчужденности от жизни, тяготеют к ее произвольному искажению, подмене конкретного смысла события иллюзией. Неудивительно, что творчество этих и подобных им по духу литераторов утратило перспективу своего развития, омертвело. И в памяти оживают стихи Ф. И. Тютчева:

Когда дряхлеющие силы Нам начинают изменять И мы должны, как старожилы, Пришельцам новым место дать, Спаси тогда нас, добрый гений, От малодушных укоризн, От клеветы, от озлоблений На изменяющую жизнь; От чувства затененной злости На обновляющийся мир, Где новые садятся гости За изготовленный им пир, От желчи горького сознанья, Что нас поток уж не несет И что другие есть признанья, Другие вызваны вперед, Ото всего, что тем задорней, Чем глубже крылось с давних пор, И старческой любви позорней Сварливый старческий задор.

Молодые писатели по-своему воспринимают состояние литературной реальности. При чтении «Манифеста нового поколения» Вячеслава Дёгтева создается впечатление, что автор преднамеренно вызывает «огонь на себя», задевая за живое, норовя ударить по самому больному месту: «Они (старшее поколение. — Н. Ф.) сами себя загнали в резервацию… Сами себя оскопили… Их мир — мир кривых зеркал». Порою автор впадает в крайность своей эксцентричной невоздержанностью: «За редким исключением это убогие, никчемные людишки, с плебейским мышлением (…) в наше кровавое время они очень любят рассуждать о непротивлении злу насилием, пописывают пасторали о лютиках-цветочках (…) Хоть они еще и просиживают свои геморройные зады на старых креслах с новыми заплатками из модных названий, — это их не спасет» и т. д. Новое поколение, заявляет далее автор, напротив, полно решительности «идти дальше, навстречу колючему солнцу, навстречу набухающей буре (…) мы сдуваем с нашего меча пыль бездействия, и пусть ржавчину с него счистят вражьи щиты и шлемы». Сильно написал представитель молодого поколения. А ведомо ли сему поколению, что его предшественники в свое время тоже устремлялись «навстречу колючему солнцу» и прочее, но создали литературу, равной которой не знает мир последнего семидесятилетия?.. О, безоглядная молодость, о, безрассудная дерзость!

Однако ж не будем с порога отвергать то, что задевает наше самолюбие, непривычно для нашего восприятия, равно как разрушает устоявшиеся представления о ходе вещей. Что это? «Издевательская, оплевывающая все святое статейка» (И. Дорба) или крайнее проявление противоречивости миропонимания, столь свойственных современным писателям? Видимо, суть в ином — в напряженных отношениях между поколениями, особенно обостряющихся в переходные периоды, когда начинает складываться новый тип писателя, корректирующий, естественно, цели и задачи литературы. Так было всегда!.. И это напряжение, это беспокойство усиливается, когда видишь, как литература мечется в поисках выхода из тупика. Надежда — на молодежь, талантливую и дерзкую, готовую отстоять честь родной изящной словесности.

Как бы ни относиться к подобным манифестам, надо все-таки признать, что в них чувствуется боль за судьбу литературы. Как она сложится? Симптомы неблагополучия налицо: огромный валун, обрушенный в сонный литературный омут, не вызвал на его поверхности даже мелкой зыби! Меж тем аллеи изящной словесности проданы на сруб и уже остались малые островки уцелевших дерев. Сколько времени потребуется, чтобы вырастить новые? Много!.. И еще — кто даст ответ на вопрос: есть ли у нас литература как органически целое, объединенное интересами народа, верой в идеалы и духовные ценности России, наконец, четкостью художественного мировоззрения?

II

В декабре 1990 года состоялся VII съезд писателей России. Съезд проходил в сложной обстановке — развал социалистического содружества, разгул экстремизма в союзных республиках, политический и экономический хаос — и на этом фоне недобрый оскал новой власти. Писатели проявили озабоченность положением в стране. В речах, кулуарных разговорах, в самой атмосфере собрания сквозили растерянность, уныние и подавленность. Казалось, мало кто предполагал столь резкий поворот событий, а иные не верили в серьезность происходящего, считали его скоропреходящим явлением. Лишь немногие начинали серьезно задумываться над судьбой литературы и ее связью с жизнью народа.

В этом плане представляет известный интерес выступление Валентина Распутина, точнее, та его часть, где говорится о взаимоотношении народа и писателя, советского писателя. «Всегда и во всех обстоятельствах оставался прежде запас — запас земли, терпения, мужества, здравомыслия и народного духа, которые в совокупности можно назвать запасом отечественной прочности, — сказал он. — В самые тяжкие и трагические моменты истории было куда отступать и чем усилиться, но сегодня (…) — разве нет у нас ощущения, что все запасы кончились и рассчитывать не на что? Разве к чувству бессилия не начинает примешиваться никогда раньше не испытываемое нами чувство бездомности и сиротства, будто сама Россия уходит у нас из-под ног в неведомое и чужое пространство… «8 — Мотив о том, что все запасы народного духа, здравомыслия и мужества «кончились и рассчитывать не на что», по известным теперь причинам навсегда останется в его сознании. Подвел, оказывается, народ Распутина: «Мы рассчитывали на здравый смысл, на нравственное здоровье народа, а они оказались подорванными больше, чем мы ожидали». Кому же как не писателям надо было это знать, а не «ожидать»? Впрочем: «Россия вправе была ждать от нас решительного слова, вправе была ждать его от тех, кому она вручила свой голос и совесть. И она ждала его», как он далее скажет, от нас, «дальновидцев и нравственников», и т. д. Право, как-то неудобно это комментировать Более ста лет тому назад Ф. М. Достоевский писал: «Многие из «наших умников» любят не сам народ русский, и будут любить его лишь таким, каким бы желали его видеть и каким себе представят его. А так как народ никогда таким не сделается, каким бы его хотели видеть наши умники, а останется самим собою, то и предвидится в будущем неминуемое и опасное столкновение»9. К слову сказать, к концу восьмидесятых Распутина (как и многих «живых классиков») покинуло высокое дыхание искусства и он пока еще робко, но решительно направил свои стопы в сторону от народа. А поскольку здравый смысл и нравственное здоровье народа оказались подорванными, «дальновидцам и нравственникам», то есть современным писателям, уже нет надобности преклоняться перед великой правдой.

Не менее любопытно и другое. Несколько лет спустя, на очередном съезде Союза писателей России (1999 г.), Распутин, горячо поддерживаемый присутствующими, с бесстрашным и доселе неслыханным глубокомыслием заявит: «В одной из последних статей Валентин Непомнящий сказал, что роковой ошибкой большевиков было то, что они не стерли с лица земли русскую классику и позволили ей спасти культуру XX века и тем самым спасти Россию. Парадокс: Василий Розанов считал, что русская литература своей безудержной критикой существовавшего порядка за весь XIX век погубила Россию, приведя ее к революции; Вал. Непомнящий уверен, что русская литература после революции спасла Россию. (…) Одна художественность, т. е. красота русской литературы, в которую облекалась красота нашей самобытности, способна была спасти Россию и не дать забыть ее духовные и нравственные формы. Один русский язык, это неумолчное чудо в руках мастеров и в устах народа, занесенное на страницы книг, — один он, объявший собою всю Россию, способен был поднимать из мертвых и до сих пор поднимал». Спасла, стало быть, Россию писательская рать, несмотря на то, что «народ в инстинктивной потребности сохранить себя отпрянул от всякого печатного слова как от проказы». Сильно сказано, вроде того, что сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову… Проще говоря, писательская правда — это одно, а народ, народная правда — другое. Но и это еще не все: «У нашего писательского союза незапятнанные перед Отечеством перо и честь во все минувшее окаянное десятилетие. Мы не отступили от праведности и совместности литературы. Кажется, Василий Розанов сказал о славянофилах, что они звонили в колокольчики, в то время как в стране гудел набат, призывающий совсем к иным действиям. Должно быть, и мы звонили в колокольчики, но не из робости или малосилия, а от того, что слишком густо был забит злом сам воздух. Но не предали мы ни земных, ни небесных крепостей, на которых стоит Россия, ни святынь наших, ни души, ни оружия, ни товарищей… " Опасно писателю шутить со словом. Слова «мы не предали ни святынь наших, ни души, ни товарищей» кощунственно звучат в устах Распутина. Ну да Бог ему судия.