Нельзя обминуть одну любопытную тенденцию 80-х годов, отражающую состояние литературного процесса. Чем больше пробуксовывала государственная машина и усиливалось давление на общественное настроение архитекторов перестройки, то бишь проамериканских «агентов влияния», тем стремительнее развивался процесс расхождения народа и творческой интеллигенции, которая к этому времени, честно признаться, не имела за душой ничего, кроме фанаберии.

Самое удивительное то, что именно в эти годы получает распространение чисто спекулятивная «теория» морального пафоса художественной литературы, проще говоря, ее отторжения от жгучих социальных вопросов и сведения ее роли к проблемам нравственного характера. Жизнь ставила тревожные вопросы и требовала от литературы если не ответы на них, то хотя бы внимание к ним, а ей предлагали моральный кодекс строителя коммунизма. В средствах массовой информации запестрели призывы и лозунги: «Литература — это нравственность», «Совесть, совесть и совесть», «Художественная правда — это нравственность» и прочее в том же духе. Со своей стороны поддерживаемые А. Н. Яковлевым бородатые теоретики с важным видом первооткрывателей придавали означенным «новациям» статус эстетического канона, скромно умалчивая, что все это почерпнуто ими из пиитик середины прошлого века — английских, французских, а затем и русских.

Иные гуманитарии, полные показного христианского смирения, пылают страстью подменить объективную реальность субъективными пожеланиями и эмоциональными восклицаниями, забывая, что литература — дело ответственное, требующее великого творческого и духовного напряжения. «Мы собрались, провозглашал в своем вступительном слове Валерий Ганичев, — здесь, в Орле, чтобы опереться (?) на непреходящие ценности Русской литературы, чтобы еще раз подтвердить, что ее Дух Истины и Созидания, Служения своему народу и Всечеловечности, художественного Мастерства и Пророчества, Патриотизма и ощущения мировых болей является для нас естественным и необходимым ориентиром в творчестве, а для общества — сокровищницей знания, опыта, нравственности, жизнеутверждения… " и прочая и прочая. Что все это значит? А то, что блистательные представители гуманитарной части общества иногда встречаются на обширных просторах Российского государства, да и патриоты немалые притом. К тому же они полагают, что подобные словоизвержения придают их речениям оттенок подлинной возвышенности.

Но вот какие ужасающие картины агонии русского духа в XX столетии рисует ганичевское воображение. В начале века «все лучшие силы русского духа стали уходить на страдание и страдательность… и вся жизненно-созидательная энергия национальной воли становилась духовно непросветленной, нравственно-необузданной, превращалась в темное буйство злых страстей… " Ужас какой-то, тем более что «мы все (?!), в том числе и наша литература, несем в себе грех за содеянное». Посему в резолюции пленума (декабрь 1994 г.) начертано: «Собравшиеся в Орле писатели отмечают, что «в переходных (?) потрясениях народ вправе ждать от своих духовных наставников и провидцев очистительного правдивого слова». Скромно, но со вкусом величают они себя «духовными наставниками» и «провидцами», от которых народ вправе ждать «очистительного слова». И тут чувствуется мудрая рука Ганичева, ибо сильно напоминает сие постановление писателей России те пафосные решения о борьбе с колорадским жуком, которые принимались активами комсомольских недорослей 70-80-х годов.

Характерно, что интересы председателя СП России простираются далеко за пределы литературные. Будучи человеком разносторонним, как пишут о нем, членом многих академий, он воплощает в себе разные начала. Проще говоря, перед нами поучительный пример приспособленчества и демонстрации многоликости. С одной стороны, руководитель писательской светской организации, призванной нести зримому миру прекрасное, доброе, вечное, а с другой — мелкая набожность, адепт религиозной пропаганды, стремящийся подчинить сознание авторитету церкви, которая ближе к власти, чем к Богу.

Отсюда — стремление подменить объективную реальность спекулятивными рассуждениями, нашедшими воплощение в его статье «Россия на пороге XXI века» (1996 г.), в которой для пущей важности подпустил учености, в коей сам же и запутался: «Многие годы интеллигенция ощущала отрыв от народа, его неприятие, и это порождало чувство вины. Отсюда тот насыщенный вопросами художественный поиск смысла жизни, который становился в центре литературного процесса XIX и XX века. Но в этой вине была и ущербность, не хватало соборного начала, ибо интерес одной части общества становился выше общечеловеческих интересов, т. е. выше истины. Недаром Николай Бердяев писал: «С русской интеллигенцией в силу исторического положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине… Она шла на соблазн Великого Инквизитора, который требовал отказа от истины во имя счастья людей». Конечно, попытки свалить всю вину за свершившиеся катастрофы на интеллигенцию лукавы и безосновательны. Своя доля вины есть у каждого слоя общества, у каждой группы да и у каждого человека. К сожалению, большая часть интеллигенции отошла от православной веры, хотя и была религиозной. Но, как пишет молодой ученый из Перми В. Сабиров в книге «Русская идея спасения»: «Она была религиозна в языческом духе, ибо идолопоклонство составляло суть ее веры. Причем идолов у интеллигенции было великое множество. Она поклонялась с великой страстью науке, революции, Марксу, социализму, народу, трудящимся и т. д. Поклонение этим и другим кумирам заменяло глубокое знание и понимание их. А это глубоко укорененное невежество отделяло интеллигенцию от реальной жизни, она витала в облаках, держа в своем уме мифологизированные представления о будущей счастливой жизни. К этой счастливой жизни она и решила вести за собой страдающий народ, несчастных трудящихся да и все человечество». Ныне ощущение водительства, углубляет Гани-чев коллегу из Перми, «отступает на задний план, приходит понимание греха и необходимость созидательного действия. Конечно, можно оправдываться перед ближними и даже перед потомками. Как нам было тяжело! Какие силы противостояли нам!». Но оправдывает ли это нашу писательскую слабость? Оправдывает ли это малые усилия во имя отечества и литературы?» На кого рассчитана сия абракадабра?

В середине октября двухтысячного года Михаил Лобанов опубликовал статью с интригующим по нашим временам названием: «Служение слову. Жизненный подвиг Валерия Ганичева» («Завтра», № 40 (357). Не будем комментировать этот во многих отношениях примечательный, равно как и правдивый рассказ несгибаемого литератора «почвеннического» толка. Просто перескажем своими словами самые сильные и, не побоимся подчеркнуть, вдохновенные строки сего опуса. Процитировав слова С. Т. Аксакова о том, что писатель заслуживает «общественной благодарности, воспламеняя в душе чувства народной гордости и стремления к просвещению», проницательный автор восклицает: «Таким писателем-просветителем мне хочется назвать Валерия Николаевича Ганичева».

Господи, да называйте хоть самого Гришку Распутина (не путать с Валентином Распутиным!), который по линии просветительства царского двора был непререкаемым авторитетом. Ганичев же, говорят, прослыл вышеозначенным «воспламенителем» ценой преодоления ужасающих козней прежнего режима. Судите сами: как только партократы прознали о неких особых талантах Ганичева, они тотчас схватили его и начали гнобить да к креслам высоких должностей прислонять. Перво-наперво назначили зам. главного редактора журнала «Молодая гвардия»; но он, невзирая ни на что продолжал сеять в народе прекрасное, разумное и вечное. Тогда его сделали заведующим престижного отдела пропаганды и агитации ЦК комсомола — и здесь он не ударил, представьте себе, в грязь лицом. Еще пуще рассвирепели «сиятельные вершины» и бросили беднягу в кресло директора издательства «Молодая гвардия», где в мгновение ока «во многом изменились ориентиры редакций издательства в сторону национально-патриотической тематики», а сверх того, невиданным и неслыханным доселе хитроумным способом были «заложены ганичевско-семановские традиции (…) открывшие шлюзы русского самосознания…».