Стоило ли так много говорить о последнем сочинении Есина, исполненном умничанья, мелкотравчатости и прочих дрязг. Несомненно, стоило. Дело не в дневниках как таковых, а в их авторе, как типичном представителе «демократически мыслящего» направление в нынешней беллетристике. С присущим Есину субъективистским подходом в оценке явлений действительности и склонности к резким эмоциональным перепадам, он являет собой яркий пример сочинителя известного толка. Порою ненависть искажает его благородный лик, как это случилось с отношением к Битову. «Он стремится быть философом, он предельно окультурен, но лёт его низок, — пишет он. — Нигде нет общей боли и пронзительного выражения жалости. Только о себе, только о своей рефлексии. Иногда он еще винит советское прошлое. Оно, советское прошлое, действительно перед ним виновато, не поставив в свое советское время на нем тавро «гений». Но для этого нужно быть мастером пронзительным и писать народную жизнь». Увлекшись, Есин нарисовал портрет не только Битова, но и свой собственный.

Пока наши корифей и утонченники будут упиваться возвышенными разглагольствованиями о выдающейся роли интеллигенции в современном мире, а демократы в законе будут кропать дневники, мы предадимся горестным размышлениям о том, что, по слову Сергея Михалкова, многие писатели «получили не очень хорошее образование, довольно посредственное», а по лености мысли отстали от стремительно уходящей жизни, утратили ощущение реальности. Не потому ли подавляющее большинство сочинений и публицистической продукции производят впечатление декоративного, где-то, когда-то слышанного и старого. «Различие главное между Ге и Васнецовым, писал Лев Толстой 15 июля 1894 года П. М. Третьяковскому, — еще в том, что Ге открывает людям то, что впереди их, зовет к деятельности и добру и опережает свое время на столетие, тогда как Васнецов зовет людей назад, в тот мрак, из которого они с такими усилиями и жертвами только что выбираются, зовет их к неподвижности, суеверию, дикости и отстает от своего времени на столетие». И это правда.

Впрочем это общий недостаток современных авторов с их боязнью признать свободу за критическим умом, бесстрашно обнажающим имманентную сущность исторической действительности. За каждым дачным кустиком им мерещится клыкастый серый волк в виде литературного Швондера с калькулятором и эдаким, знаете ли, зловещим блеском в глазах. Страх этот поселился в их сознании навсегда — и тут уж ничего не поделаешь. Отсюда — их полуверие, полуправда, полупатриотизм… Большинство из них утрачивает национальные корни и по сути признает приоритет одного, якобы богоизбранного народа, вечно притесняемого и пребывающего в изоляции.

Художественное мировоззрение и творческий метод меняются в зависимости от расстановки социально-политических сил в стране. Они становятся сложнее и разнообразнее по мере углубления и обострения жизненных конфликтов и противоречий, кои затрагивают коренные интересы широких слоев народных масс. Но душой его творчества всегда была и есть народная правда. Он умеет укрощать горечь, не давая ей разрастись в мрачное разочарование, пессимизм. К тому же он не приспосабливается, а порою с умыслом топчет аккуратные предписания конвенционального лицемерия писательской элиты…

Чтобы яснее представить себе важность отстаивания своих принципов и народной правды, которая не меняется в зависимости от колебаний политического барометра, бросим короткий взгляд на событие, вызвавшее своеобразный энтузиазм в литературной общественности 70-х годов. Речь шла о новом варианте романа «Вор», в котором Леонид Леонов коренным образом изменил концепцию. Отвечая на вопрос, что побудило Вас переделать первый вариант этого романа», ответил: «Горький предсказал в свое время, что я убью своего героя. И я действительно убил его, создал нового, который носит то же имя и ту же фамилию. Первый мог возбуждать симпатию, второй же только негодование и отвращение. В первом варианте я легко поддался атмосфере, которая тогда, в двадцатые годы, господствовала. И она унесла меня в сторону от жизненной правды». Появление второго варианта, по словам автора, было вызвано внутренней потребностью, творческим ростом. «В итоге тридцатилетнего опыта я увидел несовершенства первого варианта романа, заметил недостатки «скрытой композиции» этого произведения» («Литучеба», 1978, № 4. С. 147–148). В то же время писатель неодобрительно отозвался о 20-х годах, будто бы предоставлявших ему больше свободы, чем время, когда работал над вторым вариантом «Вора». «Вопреки тому, что утверждают на Западе, мы теперь имеем несравненно лучшие условия для творчества, чем в двадцатые годы, пишем свободно и бескомпромиссно, считаясь только с идеей, которой служим… Такой роман, как изданный недавно второй вариант «Вора», в тот «золотой век» вообще бы не появился».

Как говорится, хозяин — барин. Свое собственное сочинение автор переписывать заново может хоть всю жизнь. Но вправе ли он, мягко говоря, в приблизительности своего замысла винить время? А как понимать утверждение Леонова, что ложная идея его произведения явилась следствием опять-таки объективных причин, т. е. господствующей атмосферы, которой он «легко поддался», и она унесла его «в сторону от жизненной правды»? Значит, ложь в угоду общественного поветрия? Или спасительная неправда во имя личного спокойствия? Да что теперь докапываться до истинных причин! Ясно одно: двоемыслие, шаткость воззрения на жизнь и крупные исторические события способствуют творческим сбоям даже такого общепризнанного мастера слова, как Леонов.

Так проявляется характерное для тех лет противопоставление художественного творчества и действительности, ведущее к навязыванию литературе одной проблематики, к попытке внедрения единственного критерия ценности художественного сочинения — нравственного. Перед литературными корифеями типа оскоцких и иже с ним открывался широкий простор для проявления злобной недоброжелательности к творениям патриотически настроенных русских художников слова. К сказанному следует добавить, что негласно поощрялась русофобская истерия внутренних диссидентов и гнусных окололитературных личностей типа того же члена Политбюро «с человеческим лицом». В свете сказанного становится ясным, почему для нас литература слишком важное дело, чтобы им можно было поступиться. Носители высокой культуры России, как прошлого, так и настоящего, всегда были этим озабочены.

К слову сказать, эта высокая традиция нашей литературы — от Пушкина до Шолохова — сегодня, увы, стремительно выцветает. В самом деле, откроешь новый опус и видишь: вся его идейно-образная система зиждется или на эмоции, которая исчерпывается, выдыхается на первых же страницах, либо на очередной вариации набившей оскомину темы, тощей, как вяленая вобла, в конечном счете ослабляющая дух, оскверняющая суровую непреклонность и сковывающая нравственную силу человека.

Меж тем «литературный портрет» 70-80-х годов был сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он был неоднозначен и во многом противоречив. В обществе усиливалась тенденция социального расслоения. Власть имущая все более отчуждалась от идеи народовластия. Кремлевские «сиятельные вершины» в лице высокопоставленных особ обычно изображались как положительные герои, если и не выше всяких подозрений, как жена Цезаря, то, по крайней мере, мудрыми и справедливыми.

«Литературный «портрет» общества семидесятых-восьмидесятых годов не давал сколько-нибудь верного представления об оригинале и не внушал серьезного доверия. Он, как отражение в старом потускневшем зеркале, был расплывчат и неясен, зато изобличал слабую ориентацию писателей в реалиях действительности, их растерянность перед лицом надвигающихся грозных перемен. И дело не только в том, что в большинстве своем они были людьми без идеалов и твердых убеждений, но и в том, что проглоченная, но не переваренная ими деидеологизация искусства лишила их четких идейно-художественных ориентиров и чувства ответственности за свои слова и дела. Лишь единицы, да и то робко, вполголоса говорили о безмыслии, моральном разложении высшего звена власти, явных признаках попрания демократических принципов социализма и тех огромных исторических завоеваний, на базе которых были созданы благоприятные условия для укрепления государственности, народной основы нового типа культуры, в частности художественной.