В то же время в этом огромном городе существуют, казалось бы, совсем уж невозможные типы, уже самим своим существованием придающим, по мнению несколько нагловатого обывателя, столичной жизни некий шарм. Подобные типы не несут никакого труда, необходимого для существования. Они нигде и никогда не работали, но всегда могут прикрыться видимостью работы. По всем законам природы они не могли жить, однако же живут, и часто даже неплохо живут. Они не принадлежат к уголовному подполью, но именно на них и выпадает важнейшая роль быть своего рода смазкой всего нейтрального поля, в котором сглаживались враждебные действия и эмоции двух всегда непримиримых категорий — рожденных властью, защищающей саму власть законов и противодействующих им сил. На этой, как бы ничьей полосе сталкивались и гасились самые непримиримые мировоззрения и идеи, что тоже способствовало снятию напряжения в обществе в целом, снизу доверху — и поэтому такой нейтральный слой оберегали инстинктивно как с той, так и с другой стороны… В этом нет ничего необычного — в каждом обществе существуют свои необходимые условности, покоящиеся на извечном приспособлении и традиционном лицемерии.

Движим желанием отыскать мажорные тона и ритмы, художник жадно всматривается в жизнь и нравы города — и не находит их. И от того все настойчивее звучит ирония (проскуринская ирония, тонкая и язвительная), перерастающая порою в сарказм, ранее не свойственный ему… В Москве, городе, особом, где жизнь и работа не останавливается ни днем, ни ночью вот уже в течение многих веков, сама историческая ипостась города лепит духовную суть и образ человека, — было много непостижимого для людей иной, не столичной породы. Несмотря на то, что серединная Россия, колыбель русского народа, становилась все запущеннее и безлюдней, сама Москва неудержимо росла и крепла, она давно уже стремилась не только ввысь, но все глубже и пространнее уходила в землю. Теперь уже и под самой Москвой, как ее опрокинутое отражение, вырастал еще один город со своими дорогами, дворцами, убежищами и своей тайной и явной жизнью, со своими обычаями и обрядами, и никто бы из властей придержащих не решился утверждать, что он контролирует жизнь этого города полностью — в таинственном чреве его из века в век шла своя непрерывная, кропотливая, не зависящая ни от какой смены властей и режимов, глубинная деятельность по наращиванию и укреплению самой души города.

В Москве сложился и все более укореняется тип умственного и сугубо городского человека, который никого вокруг себя, даже в соседней квартире, не знает, да и не желает знать, хотя он обязательно знает или мнит, что знает все происходящее в Москве, в стране и даже в масштабе всего человечества, и это все в большей степени составляет смысл его жизни, с иронией сообщает романист. Самое же главное, что такое опрокинутое сознание начинает все больше считаться самой сутью русского человека и самого русского инстинкта. Немалую лепту в такое положение дел вносили и всяческие революционные учения, как правило, чужеродные для истинно русской души, и всякие философствующие мудрецы, упорно возвещающие о всеотзывчивости русской души вплоть до ее полного растворения, на благо человечества, в иных племенах и народах. И зримей всего это ощущалось именно в Москве. Здесь же сложился новый тип человека всемирно отзывчивого, ничего не знающего и не желающего знать даже о себе самом, не только о соседе за стенкой, но неукоснительно знающего обо всем происходящем и вообще в Москве и в самых ревниво оберегаемых ее покоях, допустим, в том же Кремле, и, конечно же, во всем угнетаемом мире…

Тут, как видим, на лице художника заиграла саркастическая усмешка, которая так и останется до конца описания Москвы.

Итак, поскольку до этого речь шла о весьма колоритном облике города и его обитателей накануне сладкой перестроечной поры, будет грешно не упомянуть и о том, какие метаморфозы произошли со столицей за последние десять лет. Впечатляюще показано сие в повести «Свадьба с приданым»(2001 г.). За короткий срок москвичи напрочь забыли о своей былой советской жизни и своей спеси, но не успели опомниться и сообразить, что к чему, как все вокруг было захвачено лицами кавказских и азиатских национальностей: все магазины, ларьки, казино, бани, гаражи, заправочные и даже школы и поликлиники, старые жилые дома оказались в руках бесчисленного шумного и вездесущего племени.

Между тем Москву захлестнула неутолимая жажда денег, власти, разврата и крови, в моду вошло стремление убивать неугодных у двери их собственных жилищ, а десятилетних девочек и мальчиков покупать на сеанс, как любят выражаться знатоки и ценители особенно изощренных удовольствий, непременно у Большого театра, где постоянно витали бессмертные тени великих жриц и жрецов прекрасного и бессмертного — и в этом был свой особый шик после советской эпохи затхлого воздержания, и уже с самого начала предрасполагало к распаленным мечтам и ожиданиям. Происходили и совершенно сверхъестественные метаморфозы: вчерашние начальственные коммунисты в один перекрут становились яростными и беспощадными хозяевами финансовых империй, огромных монополий с миллиардными доходами и непримиримыми врагами вчерашнего равенства и братства.

Высшие церковные иерархи прилюдно благословляли и лобызали убийц и растлителей, на которых еще не высохла кровь их невинных жертв, на помойках умирали тысячи нищих, пенсионеров и бездомных детей, рядом мчались потоки роскошных лимузинов с тонированными стеклами в сопровождении свирепой и беспощадной охраны, в любой момент готовой вступить в бой с любым противником, а не знаменитую Останкинскую телевизионную башню до первых петухов после полуночи теперь слетались, как по волшебству воскресшие, все московские маги, колдуны и ведьмы, иногда в весьма презентабельном обличии ведущих дикторов и дикторш знаменитого на весь мир махровой ложью нового российского телевидения, — там они, раздевшись донага, порхая вокруг острого шпиля знаменитой башни, как и положено этому суматошному и бестолковому племени, прежде всего устраивали свальный грех, причем особы женского пола лихо галопировали на особах мужского пола, оседлав их особым телевизионным способом, а именно задом наперед.

Содом и Гоморра! И это правда. Реализм художника беспощаден, но такова современная разлагающаяся жизнь. Посему не кажется книжными слова столичного бомжа, обитающего на помойке: «Человек — он скотина самая дремучая и бесполезная… Человек вообще дрянь, а русский — в особенности! А москвич — трижды дрянь! У этого вообще остался один желудок — жрать, жрать, жрать! Вот и пусть себе обитает в железной клетке, заслужил…» («Свадьба с приданым»).

Нет, это не фантастический реализм, не натурализм, не фантасмагория. Романист пишет жизнь такой, как она есть. Никакой фантазии не угнаться за метаморфозами реальной действительности. В этом суть.

Не менее унылые картины вымороченного времени характеризуют и столичную литературную элиту. Чуя надвигающуюся катастрофу, она в метаниях и судорогах изыскивает все новые — иногда самые причудливые — возможности удержаться на плаву, не брезгуя при сем никакими способами — каждый интригует против каждого и все противостоят всем, что зело выгодно правящему режиму, стремящемуся превратить русский народ в панургово стадо. Между тем ее, элиту, раздирают склоки, мстительная зависть и мелкие страсти. Она становится жалкой и смешной. И падкой на лауреатство, дворянские титулы и липовые ученые звания (иногда встречаешь на улице знакомого стихотворца Ивана родом из деревни Вареники, а он уже и не Иван, а его сиятельство граф или барон — и справка имеется. А некогда популярный прозаик — лауреат мыслимых и немыслимых премий — давно потерял счет скольких и каких самопровозглашенных академий он состоит членом).

Тем временем настоящая литература оттеснена на задворки — не до нее… Проще говоря, именно на писателях заметно общее падение культуры.

Что же происходит с русской литературной «элитой» и вообще с творческой интеллигенцией, призванной не только отражать, но и укреплять духовную и нравственную силу общества, национальное самосознание народа? Это из коренных вопросов, требующих незамедлительного ответа.