Что же вышло из этого видно из разговора Игнатова с Зыбкиной накануне похорон Брежнева. На вопрос, проводит ли она в последний путь своего благодетеля, певица уклончиво отвечает:
— Я постараюсь обязательно, я так многим покойному обязана… Хотя у меня завтра весь день расписан, прямо минута в минуту, — обязательно постараюсь вырваться… «Врет ведь драгоценнейшая Евдокия Савельевна, не придет, зачем он ей теперь», — подумал про себя проницательный ученый.
— Я вас понимаю, Евдокия Савельевна, — сказал он суховато, с несколько отстраненным видом. — Вы человек известный и значительный, я бы на вашем месте не стал подвергать себя ненужному риску. Еще простудитесь. Вы будете нужны любому вождю, у вас за спиной любовь народа, а это не фунт бубликов. Но я, Евдокия Савельевна, — взглянул он исподлобья, — обязательно пойду. Я всего лишь рядовой ученый, уж я-то должен присутствовать на похоронах целой великой эпохи в истории человечества. Завтра ведь будут хоронить не маразматического старичка, давно уже пережившего самого себя и выжившего из ума, — нет, нет… Завтра завершается неповторимое, светлое время, неудавшийся поиск человеческого гения. Именно потому, что они, эти верховные партийные жрецы, отринули приоритет и главенство русского начала в этом глобальном поиске, все и должно завершиться разгромом и хаосом.
Так оно и случилось. Величайшая идея народовластия, начавшаяся воплощаться в действительность, была загублена кремлевскими недоумками и изменниками, а страна погружена во мглу. Об этом автор поведает в произведениях конца девяностых — начале двухтысячного года, открывших новую страницу в развитии русской словесности.
Но здесь снова встает вопрос: а что же великая русская культура и литература, что же ее виднейшие представители, претендующие на роль пророков и исповедников народной души? Да ничего по большому счету. Они в прежней своей роли на подмостках гигантской сцены, называемой Россией, в подавляющем своем большинстве, трубят о народе, которого никогда не знали и не хотели знать. Они, будем говорить на чистоту, не любили и боялись его, что особенно проявилось в годы пресловутой перестройки, когда лишь горстка представителей исконной корневой русской культуры выдержала и продолжает выдерживать суровый экзамен на верность народу, его глубинной национальной сути.
Но и в их среде пошли раздоры и разноголосица, естественно, все хотели и ждали перемен, вот только каких и для кого? Виктор Астафьев, один из ярких почитателей и молитвенных коленопреклонителей перед черной, русофобской солженицевщиной, отказал русскому народу в праве на будущее, на борьбу за свое естество, в праве на свою историю и откровенно заявлял, что русского народа, вообще-то больше нет, а, следовательно, нечего всякому быдлу и пьяни мутить чистую воду и выходить на площади — мало, мол, его, этот народ, угощали дубинками и коваными сапогами власти предержащие…
Какой блистающий ряд зачинал он собой: Мордюкова, Смоктуновский, Зыкина, Басилашвили, Ульянов — все ранее зело «обиженные» и «обездоленные» советской властью и особенно русским народом, — возалкали буржуазной свободы и прокляли свою родину.
Протекло десять лет капитализации России, наступил новый век, а русская (именно русская, а не российская) интеллигенция все также стоит на росстани дорог. Куда идти? Да, она проявила свою неподготовленность к войне мировоззрений, более того, стала участником разрушения национальной самобытности, проводником западного образа жизни. Она никак не может осознать, что Россия предоставляет особую истинную цивилизацию, и относиться к ней следует не только с гордостью, но и с большой бережливостью. На поверку интеллигенция оказалась неспособной защитить справедливую, разумную и человеческую основу социализма, вырвавшего из нищеты и духовного закабаления огромные пласты народа. Разумеется, это относится не ко всем ее представителям, но что изменилось к окончанию XX-го столетия? Опять вереницы «народных», «заслуженных» и «лауреатов», восхваляющих и льстиво смотревших на разрушителей отечества Горбачева и Ельцина, а потом с таким же подобострастием воспевающих нового президента.
В то же время, иные столичные литературные светила и сегодня, когда во всем мире спадает истерия антикоммунизма, продолжают активизировать свои антисоциалистические амбиции, не брезгуя самыми недостойными домыслами. «В одной из… бесед с председателем Союза писателей Валерием Ганичевым меня поразило одно место, — пишет Владимир Бушин. — Он рассказывает, что было создано общество дружбы с болгарами, как крыша для русских патриотов, и их притесняли, их обвиняли в национализме, и чтобы смыть с себя обвинения в чрезмерной русскости, они устраивали заседания своего общества то в Тбилиси, то еще где-нибудь в национальной республике… И вот в 1972 году они летели из Тбилиси в москву. И вдруг, когда пролетали над краснодаром, над Кубанью, Семанов и Кожинов встали и сказали: «Почтим память Лавра Корнилова, погибшего в этих местах…» И это 1972 год. Валерий Ганичев главный редактор крупнейшего и влиятельнейшего издательства «Молодая гвардия», другие тоже немалые должности занимали… Вадим Кожинов позже вспоминал, мол, у него был в шестидесятых годах краткий период диссидентства. Это неправда. 1972 год. И они чтят память лютого врага советской власти (…) Разложение проникло чрезвычайно высоко, и антисоветизм становился моден именно в кругах наших чиновных верхов и интеллигенции, а не в народе… Мне, однажды, Валентин Сорокин, наш поэт, и сопредседатель Союза писателей (с августа с.г. зампред СПСП — Н.Ф.) тот же вопрос задал (…) «Почему так сразу все рухнуло?» Я ему ответил: «Так ты почитай свои даже нынешние стихи, и тем более статьи… Они же антисоветские. Ты изображаешь Ленина черт знает как, Мавзолей изображаешь, как какой-то кровавый волдырь на теле земли. Ты Михаила Горбачева называешь последним ленинцем… Вот поэтому все и рухнуло враз»». («Завтра», № 28 /451/, 2002). Увы, сегодня немало тех, которые по слову ученого Сергея Кара-Мурзы, «целят в коммунизм — стреляют в русских». Конечно, политические убеждения — дело личной совести, но зачем же прикрывать их патриотическими лозунгами? Размышляя о типе деятеля культуры 90-х годов, Проскурин писал: «Нынешние «подлые времена» жестко поделили всю творческую интеллигенцию, в том числе и писателей, на три категории — это абсолютно скурвившиеся «борцы», которые нынче со смаком плюют в колодец, из коего пили всю свою жизнь с младых ногтей и до седых волос. Можно было бы развернуть эту тему шире и глубже, но не о них сегодня речь. Вторая — это те признанные и всемерно отмеченные «летописцы народной жизни», которые теперь, подобно пресловутой купеческой дочери, и патриотическую невинность пытаются соблюсти, и вполне конкретный материал приобрести. И тут стоит сделать первый шаг. Третья категория — это стоики, не променявшие идеалы на чечевичную похлебку, не продавшие, не предавшие, не пошедшие в услужение е жестокой, циничной и вороватой власти. Их, к сожалению, единицы. Старшие умирают, не сдавшись, молодые еще не подросли».
* * *«Число зверя» московский роман. Естественно, автор не мог избежать показа хотя общего вида столицы и ее обитателей — и он сделал это. Портрет, созданный им, далек от лубочной картинки и тех поэтических преувеличений, которыми иные сочинители потчуют сентиментальную часть московской публики. Художник с присущей ему правдивостью и проницательностью показывает таинственное чрево огромного города, а сверх того рисует коллективный образ тех его обитателей, в котором, как в капле воды, отразились негативные, опасные тенденции. Всякий большой город, так же, как и человек, имеет и свою изнанку, и свое парадное лицо: Москва подчиняется все тем же извечным правилам, хотя у нее есть и своя особенность.
В чем состоит эта особенность? От многих других мировых столиц, пишет автор, Москва отличается большей многослойностью и почти фантастической причудливостью в переплетении самых различных видов и слоев уже в самом своем чреве. XX век внес в русскую жизнь невероятные образования и ответвления и в самой человеческой сути и породе, равно как и чудовищные катаклизмы и смещения, поразившие Российскую империю в последнем веке второго тысячелетия. Всяческие ускорения и преобразования породили не только самые новые отношения между людьми, но и поразительные разновидности самих обывателей, никогда ранее не встречавшиеся. Появились целые элитарные сословия партийных, комсомольских, профсоюзных и прочих руководящих чиновников, все всегда знающих, как они полагают, и оттого указывающих, наставляющих и поучающих, как нужно жить и развиваться целому государству. Сие, так сказать, лишь видимый миру слой московского обывателя.