— Потому, что его сегодня снял Кристиан Грей, для сердечного разговора с сыном и невесткой… Видимо, будут изучать детали. Обговаривать всё к свадьбе. Ты можешь остаться и понаблюдать, — Элена широко улыбнулась.

— Уволь меня. Спасибо.

Я встала со своего места, резко утёрла уголки губ и руки салфеткой, и, оправив платье, произнесла:

— Спасибо за обед, Элена. Я его не забуду.

— Подумай о том, что я тебе сказала. Твоя боль должна отпустить тебя.

Боль должна отпустить. Должна. Я пыталась не умереть в ту секунду, пока со всем усилием растягивала губы в улыбке. От невероятных, острых уколов вдоль линий губ, мой подбородок слегка дрожал.

— Увидимся, — я сказала это еле слышным, хриплым от сухости во рту голосом, и поспешно начала делать шаги из ресторана.

Одно мгновение — и мне пришлось застыть на полпути. Первым, кого я заметила — был мистер Кристиан Грей. Рядом — шла Анастейша. Её спутник, видимо, на что-то ей жаловался, из-за чего она то закатывала глаза, то пытаясь унять страдальческий взгляд, говорила что-то чётко и размеренно. Я ненадолго остановилась и обернулась на тот столик, где мы сидели с Эленой. Её уже там не было, а официант в красивом тёмно-синем костюме освобождал стол от тарелок и остатков обеда. Я терпеливо постояла у колонны, пока чета Греев вплыла в зал и была встречена промоутером. Теодора и Даниэль рядом с ними, к моему счастью, не было. Глубоко вдохнув, я вышла на свежий воздух.

Острота и шипучесть самого горячего месяца лета пронзила носовые пазухи. Асфальт буквально плавился под солнечными лучами; лёгкие шаги, усыпающие дорогу стуком моих дорогих каблуков, постепенно смешивались с городским шумом… Несколько секунд — и я снова замерла, глядя, как Ауди — та самая, та самая Ауди, где прошли одни из лучших мгновений нашей с Тедом юности, любви, страсти, — быстро проплыла мимо проспекта, заняв место на парковке, рядом с машиной Грея старшего.

Всё перевернулось в моей груди, когда крыша опустилась. Даниэль сидела по одну сторону от него, в вальяжно-гламурной позе и гладила его чёртову щёку. Я вернулась на пять лет назад, в тот самый день, когда любовь — со скоростью геометрической прогрессии разрасталась в моей душе, — тогда, когда я увидела, как бережно он вытаскивал её из машины. Вспомнив тот горький опыт, я побоялась, что он снова может заметить меня и уверенно спряталась за одной из стеклянных стен торгового комплекса. Эта грёбаная пара, эти звёзды без Оскаров, мило улыбаясь друг другу, выползли из машины… Возможно, он трахал её вчера ночью, пока я страдала. Да чёрт, просто не может быть иначе! Эта сучка настолько пропитала своим ядом его пустой мозг, что он полностью потерял соизмерения контроля с совестью. Врёт в глаза. Ненавижу!

Даниэль, всеми своими жестами походя на мартовскую кошку, коснулась своими губьями его щеки, скулы и засосала мочку его уха; что-то очень трепетно прощебетала и, смотря на него, как на я на сладкую вату в шесть лет, провела рукой по его густым волосам. Своими. Пальцами. Через. Густоту. Его. Шёлковых. Бронзовых. С отливом каштана. Волос.

«Сука», — подумала я, стиснув зубы.

Мысли о том, что мне говорила Элена — отпустить прошлое, избавить себя от тревог и тяжбы в мыслях о потерянном — вот, что сдержало меня от желания подойти и ударить эту сладострастную любительницу мужских ушей. Чёрт, у меня даже хватает воли не стиснуть зубы, не сжать кулаки, не зарычать и не наброситься на Грея с ударами. С виду — я просто живая утопия. Нельзя выразить словами ту непомерную гордость, которую я за себя испытывала. Что был вчерашний вечер?.. Вспышка, интрига, пустая болтовня. Если раньше в меня нужно было вкачивать подобные мысли, то сейчас — по его спокойному лицу, по расслабленной походке рядом с этой дрянью можно было понять, что он уже не тот. Он не тот. Он просто застрял в лапах этой твари.

Дождавшись, пока они скроются за главными дверьми ресторана, я понеслась в антикварный магазин комплекса. Осмотревшись, я увидела тёмную, тяжёлую металлическую скульптуру, больше похожую на кочергу.

— Дайте мне это, — я посмотрела на продавца и указала подбородком на сие великолепие.

— Оу, эта кочерга принадлежала дому графа Иствуда и…

— Мне всё равно.

— Я веду к тому, что это действительный антиквариат XVII века…

— Я понимаю это, иначе бы я не зашла в этот магазин. Моя мать — владелица лучшего ресторана в Вашингтоне, расположенного в этом самом комплексе. Я могу себе позволить всё антикварное снадобье для камина, если того пожелает моя душа и неустойчивая сейчас нервная психика. Вы меня задерживаете, я веду к этому!

— О, сотню извинений, мисс, — глаза молодого, но почему-то уже полуживого продавца с сожалением расширились.

— Так-то лучше. Дайте мне эту чёртову кочергу и отошлите чек на имя Элены Линкольн, у меня уже есть заготовки, — я сладко заговорила, и, уже улыбаясь, протянула ему бумажку. Он протянул мне гелевую ручку, я оставила подпись, и, взяв тяжеленную, видимо, стоящую непомерных денег штуковину, не прощаясь с глупеньким менеджером, пошла прочь из магазина.

Картина крайне впечатляюща: стройная блондинка в ярко-синей юбке, обтягивающей формы до колена, на высоченных шпильках и в лимонной, полупрозрачной блузе, вооружившись кочергой, а в другой — сжимающая едко солнечного цвета кожаную сумочку, шла по направлению к Ауди, пятилетнего срока годности и хранящую лучшие воспоминания её юности, была полна намерений совершить безумный поступок…

«Чёрт подери, он посадил в нашу — в нашу — машину эту мразь! Он наплевал на все свои признания в погребе! Ублюдок! Чёртов придурок! Я сделаю это безумство в последний раз, в последний раз, я обещаю тебе! Обещаю!» — эти мысли были единственным успокоением моего пыла… Он припарковал свою машину как нельзя лучше — прямо у окон ресторана, отдельно от прочих автомобилей. Никого поблизости, кроме огромного здания. Замечательно… Прекрасно. Как для меня! Вселенная справедлива.

Недолго переживая, я замахнулась и ударила по лобовому стеклу. Трещина потрясла поверхность, хрустя и расползаясь обрывками осколков. Я рушила своё прошлое в эти секунды — и так отчаянно била стекло, что спустя десять жёстких ударов, под жутко разоравшуюся сигнализацию, от него остались только осколки… Жёстко хлопнув по фаре, я бросила кочергу на землю и помчалась от места происшествия так резко, как мне позволяли это каблуки. Дыхания становилось всё меньше… И я благодарила Бога за то, что он столкнул меня с кровати и позволил выйти на пробежку.

Пешеходы смотрели на меня, как на сумасшедшую и то бессилие, которым была полна моя душа совершенно преобразили мои представления о жизни… Я не хочу страдать… Я не хочу любить его. Я хочу убежать от той себя, спрятаться, закрыться и никогда не быть найденной. Я хочу жить, как все нормальные люди. Не быть только ради него, не ждать его… Ни в чём себя не ограничивать. Мы уже ничего не значим. Ни — че — го. Больше нет никаких чувств… Это лето похоже на ту осень, когда всё было испито до донышка. Когда нам ничего не оставалась, кроме как мне — бросить, ему — оставить… Надо оставить свои глупые, детские мечты. Школьный роман окончен и давно.

Пронесясь через кварталы, по проспекту я уже шла медленно… Вытащила крабик из непослушных кудрей. Тёплый ветер с залива дул мне в лицо, я закрыла глаза и на несколько секунд остановилось. Мне вдруг захотелось плакать, но когда я открыла глаза, то они были сухими. Я стояла, ни жива, ни мертва, и боль, что съедала моё сердце была так велика, что трелью отдалась в каждой частичке тела и заставила застрять на полпути… Шум города, мост над заливом, бесконечное количество дорог. Мне захотелось броситься с моста, камнем, вниз… Мне кинули гранату за воротник. Отправили по разбитому стеклу на босую ногу.

Небо, такое синее… Небоскрёбы пронзающие крутой купол., сияющая от солнечного цвета Феррари, вдруг, остановившаяся на парковке у проспекта… Меня привлёк её блеск и цвет. Надо же, а раньше я и людей не замечала вокруг себя. А теперь, вижу предметы. И дышу. По-настоящему дышу… Ткнувшись в лицом в боль прошлого, я готова бежать во все тяжкие от него.

— Айрин! — я увидела роскошную Джеки, стоящую у привлёкшего моё внимание автомобиля, машущую мне рукой, подзывая к себе.

Я улыбнулась. Широко. Как всегда, когда больно — как научила меня Элена. Я шла к Жаклин навстречу, разглядывая её безукоризненный образ: на ней был белый летний кардиган в чёрную клетку, маленькое чёрное платье и не менее элегантные туфли… Медно-русые, блестящие волосы ласкал ветер. Чёрные «крылатые» очки в стиле шестидесятых делали её лицо ещё изысканнее и тоньше. Она не отвечала на мою улыбку… Словно видела через тёмные стёкла, что, на самом деле, творилось в моей больной душе.

— Привет, — она впервые, мягко улыбнулась и поцеловала меня в щёку, я ответила и на тот, и на другой жест.

Она сняла очки и пристально посмотрела мне в глаза.

— Тебе нужна ванна и ликёр, — констатировала она серьёзно. Я грустно ухмыльнулась.

— Садись в машину, — кивнула она, сжав моё плечо.

В полном молчании мы доехали до её дома. Я сидела, отвернувшись к окну, рассматривая пролетающий за окном пейзаж… Злость и отчаяние постепенно проходили, заставляя меня оставаться в маниакальном спокойствии. На мгновение, когда я вспомнила, что было со мной и с ним, в этом городе, во мне снова стала зарождаться надежда… А потом, я вспомнила всю боль, все страдания, которые выпали по року судьбы на мою долю и смело отпихнула её от себя. У меня просто нет сил надеяться. Жить для него. Верить. Любить. Нет сил.

Как и сказала Джеки, первым делом, мне нужна была горячая ванна… Полная лавандовой пены и расслабляющих масел. Я отмочила себя в ней, смыла макияж, второй раза за день помыла волосы и, наверное, чувствовала себя на седьмом небе от счастья из-за того, что совершенно расслабила ноющее от внутренней боли тело… Слегка высушив волосы полотенцем и, надев, данный мне Джеки, новый, атласный малиновый халат, едва-едва достигающий колен, я вышла в гостиную. Вся комната была выполнена в фисташково-шоколадной палитре… Тёмный, массивный кожаный диван, красиво и небрежно накрыт мятно-салатовым, мягким пледом… Кофейный журнальный столик, с фисташковой вставкой посередине. На нём стоял самый дорогой алкоголь мира — ликёр «DʼAmalfiLimoncelloSupreme», по большей части, цена, вызвавшая шумиху, содержит всё дело в самой — бутылке, ведь она украшена сказочными алмазами на самой верхушке… Я еле дыша подошла и провела по ней пальцем. В комнату вошла Джеки, широко улыбаясь.