(3) А что до Сервия Гальбы, то если уж захотелось ему вступить на новое поприще и, обвиняя Павла, показать образец своего красноречия121, то он не должен был препятствовать триумфу, который, помимо всего прочего, самим сенатом был оценен как заслуженный. (4) Подождал бы хоть день, пока Эмилий Павел не предстал бы после триумфа частным уже человеком, – тогда и привлекал бы его к суду, как положено по законам; либо чуть позже, сам вступивши в первую свою должность122, вызвал бы недруга в суд и обвинил бы перед лицом народа. (5) Так Павел и триумф получил бы – заслуженную награду за блестящее завершенье войны, – и наказания не избежал, если бы оказалось, что он чем-либо запятнал славу свою, и прежнюю и нынешнюю.
(6) Но Гальба, вне всяких сомнений, хотел помешать прославлению того, кому он вменить в вину или даже в упрек поставить не мог ничего. Он, Гальба, вчера требовал целый день для обвинительной речи против Луция Павла, и проговорил четыре часа, остававшиеся до ночи. (7) Да будь подсудимый сколь угодно виновен – за эти часы можно вытащить на свет все грехи его жизни! А между тем что он сказал такого, что Павел пожелал бы опровергнуть, отвечай он перед судом? (8) Составьте-ка мне кто-нибудь ненадолго тут два собрания: в одном солдат из Македонии, в другом, непредвзятом и более свободном от ненависти и пристрастия, – весь римский народ.
Пусть наш подсудимый предстанет сперва перед сходкой городскою, гражданской. (9) Что, Сервий Гальба, ты сказал бы квиритам?123 Право же, твоя вчерашняя речь изрядно укоротилась бы: „Ты, воин, слишком строго и слишком бдительно стоял в карауле; слишком придирчивы, слишком тщательны были обходы ночных дозоров; трудов было больше прежнего – ведь сам полководец повсюду ходил и все проверял; из похода ты шел в тот же день прямо в бой124; (10) ты победил, но и тут он не дал передышки, а тотчас повел преследовать неприятеля. Он мог бы обогатить вас, поделивши добычу, но вместо того захотел пронести царские богатства в триумфе и положить их в казну”. (11) Конечно, все это бередит души воинов, полагающих, что полководец мало угождал их разнузданности, их алчности, – (12) однако у народа римского эта речь не имела б успеха. Не говоря уж о примерах из времени отцов, когда уступчивость полководцев оборачивалась поражениями, а суровость победами, римляне хорошо помнят Вторую Пуническую войну и все различье меж Марком Минуцием, начальником конницы, и диктатором Квинтом Фабием Максимом. (13) Словом, обвинитель и рта б не раскрыл, и Павлу защищаться было бы незачем.
(14) Перейдем к другому собранию. Теперь, пожалуй, уж не „квиритами”, а „воинами” буду я вас называть – вдруг хоть тут покраснеете вы и постыдитесь оскорблять полководца.
38. (1) Да и я, как представлю себе, что говорю пред воинами, совсем иными волнуюсь чувствами, чем обращаясь, как только что, к простому народу Города. (2) Да что ж это вы говорите, воины? Есть ли в Риме кто-нибудь, кроме Персея, кто не хотел бы торжествовать победу над Македонией? И если есть, разве не разорвали бы вы его на части своими руками – теми, которыми одолели македонян? Кто не дает вам войти в Рим в триумфе, тот и победить вам не дал бы, будь на то его воля. (3) Ошибка, воины, думать, будто триумф – честь лишь для полководца; нет, триумф – честь и для воинов, и для народа римского. (4) Не об одном только Павле идет сейчас речь.
Многим даже сенат отказывал в триумфе, но и тогда его справляли на Альбанской горе125. Отнять у Павла славу завершения Македонской войны так же невозможно, как у Гая Лутация – Первой Пунической, как у Публия Корнелия – Второй Пунической, как у других, кто справлял триумф после них. (5) Да и не станут Павловы заслуги от этого триумфа ни больше, ни меньше – а вот слава воинов и римского народа поколеблется: (6) как бы не подумали, что римляне завистники, не знающие благодарности к лучшим своим гражданам, как бы не показалось, что в этом они берут пример с народа афинского, который из зависти терзает своих вождей. (7) Достаточно провинились предки ваши перед Камиллом, однако оскорбили они его все-таки раньше, чем отняли благодаря ему Рим у галлов. Достаточно провинились и вы перед Публием Африканским. Он, покоритель Африки, к стыду нашему, в Литерне обрел и кров и прибежище, в Литерне показывают и его могилу!126 (8) Павел равен этим мужам славой своею – как бы не сравнять его с ними и вашей несправедливостью.
Так искореним же прежде всего эту низость, постыдную в глазах прочих народов, погибельную для нас самих! (9) Ибо кто же захочет походить на Публия Африканского или на Павла в государстве неблагодарном и столь враждебном доблестным гражданам? (10) Если же мы стряхнем с себя этот срам и речь пойдет только о славе, то разве не общей будет она для всех, кто зовется римлянином? (11) Столько было триумфов над галлами, над испанцами, над пунийцами – кто скажет, что тут торжествовали одни лишь полководцы, а не весь римский народ? Триумф справлялся не только над Пирром и над Ганнибалом, но над эпирцами и карфагенянами, торжествовали не только Маний Курий и Публий Корнелий127, но все римляне. (12) А уж воины-то справляют его в первую очередь – ведь они сами, увенчанные лавром, украшенные наградами, которыми их почтили, проходят Римом, выкликая „Ио, триумф!”, и поют хвалу себе и полководцу. (13) Случается, что воинов не доставляют из провинции на триумф; тогда они ропщут, но все-таки не сомневаются, что в Риме заочно их тоже чествуют, – ведь их руками добыта победа. (14) А если вас, воины, кто-нибудь спросит, для чего доставили вас в Италию, а не распустили тотчас по окончании дела? Зачем вы в Рим явились все вместе под своими знаменами? Зачем медлите тут, а не расходитесь по домам? Что вы ответите? Одно: „Хотим, чтобы нас увидали в триумфе”. Так, разумеется, и должно быть – ведь вы победители.
39. (1) Недавно мы торжествовали победы над отцом Персея, Филиппом, и над Антиохом; когда триумфы справлялись, оба царствовали. А над Персеем, взятым в плен и препровожденным вместе с детьми его в Рим, триумф справлять, значит, не станем? (2) Вообразите: Луций Аниций и Гней Октавий, все в золоте и пурпуре, на колесницах въезжают на Капитолий, а Луций Павел снизу из толпы граждан как частное лицо обращается к ним: „Скажите-ка, Луций Аниций и Гней Октавий, кто более достоин, по вашему мнению, триумфа – вы или я?” Те, думаю, сойдут с колесницы и, устыдившись, отдадут ему сами все знаки почета. (3) Да и вам, квириты, разве любезнее будет видеть, как ведут в триумфе Гентия, а не Персея? Торжествовать не победу, а всего лишь прибавку к ней? (4) Увенчанные лавром, в Рим войдут и легионы иллирийские, и моряки, а македонские легионы, отвергнув свой триумф, станут любоваться чужим? Как же поступить тогда с обильной добычей, с дарами столь щедрой победы? (5) Куда, скажите, девать те доспехи, что тысячами снимали с убитых врагов? Македонянам, что ли, воротить? А статуи из золота, из мрамора, из слоновой кости, а картины, а ткани, а столько серебра чеканного, и золота, и денег царских? (6) Иль все это под покровом ночи, точно краденое, в казну снести, что ли? А где устроить зрелище из зрелищ – народу-победителю показать плененного царя, столь знаменитого, столь богатого? (7) Многие из нас помнят, как сбегались мы посмотреть на Сифака плененного – а ведь это была лишь прибавка к Пунийской войне. Неужто захваченный царь Персей с его сыновьями Филиппом и Александром (такие громкие имена!)128 будут спрятаны от глаз римских граждан? (8) А самого Павла, дважды консула, покорителя Греции, – разве не все жаждут видеть въезжающим на колеснице в Рим? Для того мы его консулом и выбирали, чтобы он закончил войну, которая, к великому нашему стыду, тянулась четыре года. (9) Когда жребий отдал ему эту провинцию, когда выступал он из Города, мы, слушаясь вещего сердца, предрекали ему победу и триумф, – а теперь победителю в этом триумфе откажем? Да разве только у Павла – и у богов мы крадем почет, им подобающий. (10) Ибо, справляя триумф, мы отдаем долг не только людям, но и богам129. Для предков ваших боги и в начале всех важных дел стояли, и в конце. (11) И консул и претор, отправляясь в свою провинцию на войну в сопровождении ликторов в военных плащах, дает на Капитолии обеты богам, а воротившись с победою, снова шествует в триумфе на Капитолий и тем же богам, которым давал обеты, приносит достойные их дары. (12) Не напрасно пускают жертвенных животных перед триумфальным шествием – пусть знают боги, что полководец воздает им благодарность за успех дела всего государства. (13) Ну, уводите теперь эти жертвы, Павлом назначенные для триумфа, и закалывайте их где какую! Так, что ли? А как же пир сенаторов, который дается не в частном доме, не в неосвященном месте, а на Капитолии? Разве дается он людям в усладу, а не богам, в их честь? И по наущению Сервия Гальбы вы это отмените? (14) И перед триумфом Луция Павла ворота закроются? А Персей, царь македонян, с детьми, и толпа прочих пленников, и вся македонская добыча – все это останется во Фламиниевом цирке? А Луций Павел частным человеком пойдет от ворот домой, будто он возвращается из деревни? (15) Ты, центурион, ты, воин, не слушай болтовню Сервия Гальбы, послушай лучше, что постановил о полководце Павле сенат; слушай лучше меня, чем его. (16) Он только и умеет, что говорить, да и то все желчь и яд, а я двадцать три раза вызов бросал врагу и с ним бился, и со всех, с кем схватился, совлек доспех; все тело мое украшено рубцами от честных ран – их получил я, грудью встречая врага».