11. (1) Как ты полагаешь, отец, к чему клонит Тит Квинкций в том недавнем письме19, где он тебе пишет, что ты правильно поступил, послав Деметрия в Рим, и призывает, чтобы ты его снова туда отправил, на этот раз с еще большим числом послов и знатных македонян? (2) Теперь Тит Квинкций – вдохновитель всех замыслов Деметрия и его учитель. От тебя, отца, Деметрий отрекся – ты для него замещен теперь Квинкцием. С ним он и раньше плел свои тайные заговоры. (3) Теперь, когда Тит Квинкций велел тебе послать с Деметрием больше знатных македонян, они ищут исполнителей. А ведь те, что простодушными и неиспорченными отправляются отсюда в Рим, полагая, что царь их – Филипп, возвращаются оттуда отравленными римским зельем. (4) Один Деметрий для них – всё, его они называют царем при живом отце. А попробуй я возмутиться, как тут же услышу о жажде царствовать – и не только от посторонних, но и от тебя, отец. (5) Так вот, если это – открытое обвинение, то я его не признаю. Может быть, я кого-нибудь оттесняю, чтобы занять его место? Только один человек впереди меня – мой отец, и, молю богов, пусть так будет подольше! (6) Если я его переживу (а думаю я лишь о том, как мне заслужить, чтобы он желал этого сам), я царство приму по наследству, будь на то его воля. (7) Жаждет царства, злодейски жаждет, тот, кто спешит преступить закон старшинства и природы, нарушить македонский обычай и право народов. Он думает: „Помеха мне старший брат, которому и по праву, и по воле отца принадлежит царство. (8) Пусть будет устранен! Не я первый получу царство через братоубийство. Оставшись один, старый отец больше будет бояться за себя, чем помышлять об отмщении за убийство. Римляне будут рады, они одобрят злодеяние и защитят меня”. (9) Эти надежды, отец, еще не твердые, но уже не пустые. (10) Вот что: ты можешь отвратить от меня угрозу, наказав тех, кто взялся за оружие, чтобы убить меня; если ж они преуспеют в преступном замысле, ты уж не сможешь отомстить за мою смерть».

12. (1) Когда Персей кончил говорить, все присутствующие устремили взгляды на Деметрия, ожидая его ответа. (2) Наступило долгое молчание, и всем стало ясно, что говорить он не может: лицо его заливали слезы. Но он справился с волнением и, когда ему приказали говорить, начал так:

(3) «Обвинитель уже использовал все те средства, какие принадлежали до сих пор обвиняемым. Его поддельные слезы, пролитые ради чужой гибели, сделали мои настоящие слезы подозрительными. (4) С тех пор как я возвратился из Рима, Персей денно и нощно тайно готовит со своими людьми заговоры, а заговорщиком, явным разбойником и убийцей хочет представить меня. (5) Он запугивает тебя якобы грозящей ему опасностью, чтобы при твоем посредстве погубить невиновного брата. Затем он и говорит, что нету ему на свете прибежища, чтобы не оставить мне последней надежды даже и на твою помощь. (6) Мое положение человека затравленного, одинокого, беспомощного он усугубляет ненавистной благосклонностью ко мне чужеземцев – скорее пагубной, чем полезной. Злонамеренность Персея видна уже из того, что ночное происшествие, цену которому ты, отец, сейчас узнаешь, он дополняет нападками на весь мой образ жизни. (7) И это беспочвенное обвинение моих надежд, желаний, замыслов он подкрепляет этим ночным, им же выдуманным событием! (8) А ведь он и о том позаботился, чтобы обвинение представлялось не заранее подготовленным, а внезапно возникшим в замешательстве этой ночи. (9) Однако, Персей, если я предал отца и царство, если я вошел в сговор с римлянами и другими врагами отца, то следовало не ждать этой ночи, чтобы сочинять о ней небылицы, а еще до того обвинить меня в предательстве. (10) А если само по себе твое обвинение ничего не стоит и в нем обнаружилась скорей твоя ненависть ко мне, чем моя вина, то и сегодня о ночном происшествии следовало бы либо вовсе не говорить, либо отложить его обсуждение до другого раза, (11) чтобы стало наконец ясно, я ли против тебя злоумышляю или ты, охваченный небывалой ненавистью, расставляешь мне западни. (12) Попробую же я, насколько возможно среди общего смятения, распутать то, что ты перемешал, и выяснить, чей же это был заговор этой ночью: мой или твой?

(13) Персей хочет представить дело так, будто я составил заговор с целью его убить для того, разумеется, чтобы, устранив старшего брата, которому должно достаться царство по праву народов, по обычаю македонян и даже по твоему, отцовскому, как он говорит, решению, я, младший брат, занял бы место убитого. (14) Но при чем здесь тогда другая часть произнесенной им речи о том, что я почитаю римлян и что надежда на царство возникла у меня из-за уверенности в их поддержке? (15) Ведь если бы я считал, что римляне обладают такой властью, что могут поставить царем Македонии кого хотят, и полагался бы только на их доброе ко мне отношение, то зачем бы понадобилось мне братоубийство? (16) Чтобы носить диадему, обагренную кровью брата? Чтобы меня прокляли и возненавидели те самые римляне, которые, если и полюбили меня, то именно за мою подлинную ли, напускную ли порядочность? (17) Уж не полагаешь ли ты, Персей, что Тит Квинкций, чьему знаку или совету я будто бы повинуюсь, тот самый Квинкций, который сам так братски живет со своим братом, может быть вдохновителем затеянного мной братоубийства? (18) С одной стороны, Персей говорит, что в мою пользу не только расположение римлян, но и мнение македонян и согласие чуть не всех богов и людей, так что он даже не надеется быть мне равным в соперничестве. (19) И тут же, с другой стороны, он объявляет, будто я настолько ему уступаю во всех отношениях, что прибегаю к злодейству как к последней надежде. (20) Не хочешь ли расследования на таком условии: „Кто из двоих боится, как бы другой не показался более достойным царства, того пусть сочтут замышлявшим братоубийство”?

13. (1) Однако же проследим по порядку весь ход его так ли, иначе ли выдуманного обвинения. Многими способами, говорит он, я на него покушался – и все в один день. (2) Я хотел-де убить его среди дня после смотра, в потешном бою – убить (да помилуют боги!) прямо в день очистительного обряда! Хотел убить, пригласив на обед,– надо думать, ядом. Хотел, когда со мной пошли в гости вооруженные люди, зарезать брата. (3) Ты видишь, отец, какое было выбрано время для братоубийства: игрище, пир, гульба. А какой день? Священный день очищения войска, когда все проходили между половинами жертвенного животного, когда перед войском несли оружие всех былых македонских царей и только мы двое следовали верхом, тебя, отец, прикрывая с боков, а за нами следовало македонское войско. (4) Может быть, в прошлом я и допускал поступки, требовавшие искупления, но неужели я, очищенный от них священным обрядом, устремляя взгляд на положенное по обе стороны шествия жертвенное животное, мог перебирать в уме братоубийство, отраву, мечи, приготовленные для пирушки? А будь это так, то какими еще священнодействиями очистил бы я потом свою душу, замаранную всеми возможными преступлениями?

(5) Но Персей, ослепленный жаждою обвинения, хочет все выставить подозрительным и все перемешивает без разбора. (6) Ведь если я хотел отравить тебя за обедом, то что было бы нелепее, чем упорством в сражении и дракой рассердить тебя так, чтобы ты из-за этого, как и следовало ждать, отказался от приглашения на обед? (7) А уж если ты рассердился и не пошел, то что было делать мне: стараться ли тебя успокоить, чтобы поискать другой случай употребить все равно уже приготовленный яд, (8) или метнуться к другому замыслу и попытаться в тот же самый день, придя будто бы на пирушку, пустить в ход мечи? (9) Ведь если бы я только подумал, что это из страха смерти уклонился ты от обеда, то неужели я бы не догадался, что из-за того же страха ты и к себе на пирушку меня не пустишь?!

14. (1) Мне нечего стыдиться, отец, если в праздничный день, среди сверстников я выпил больше обычного. (2) Ведь подумай только, с какой радостью, среди какого веселья справлял я вчерашний пир, с ликованием, может быть, и неуместным, потому что в военной игре наша сторона оказалась отнюдь не слабее! (3) Это уж теперь несчастье и страх легко прогнали похмелье, а ведь если бы не это, мы, заговорщики, спали бы до сих пор непробудным сном! (4) Персей, если я собирался приступом взять твой дом и убить тебя, то разве не умерил бы я на один день свои возлияния, разве не удержал бы от вина моих воинов? (5) А чтобы не один я защищался с чрезмерным простосердечием, этот мой вовсе не зложелательный и не подозрительный брат говорит: „Знаю одно, обвиняю в одном: ко мне пришли в гости с оружием”. (6) Но если я спрошу, откуда ты это узнал, то тебе придется признать либо то, что мой дом полон твоих соглядатаев, либо то, что мои люди так открыто вооружались, что все это видели. (7) И вот, чтобы не показаться ни заранее все разведавшим, ни сейчас выдумывающим обвинения, Персей предлагает тебе, отец, спросить у названных им людей, было ли у них с собою оружие, чтобы, как в деле неясном, считать признавшихся уличенными. (8) Но почему, брат, не предлагаешь ты спросить, для того ли, чтобы тебя убить, взяли они оружие, по моему ли приказу, с моего ли ведома? Потому что ты хочешь представить все дело не так как следует из их признаний и как видно на самом деле. „Мы вооружились для защиты”,– говорят они. (9) Правильно они поступили или неправильно, они все объяснят сами, но не смешивай это дело с моим, оно не имеет к нему отношения! Или, например, объясни, собирались ли мы напасть на тебя открыто или тайно? Если открыто, то почему оружие было не у всех? (10) Почему только у тех, кто избил твоего лазутчика? (11) Если же тайно, то каков был у нас замысел? Чтобы, когда я, гость, уйду после пира, они вчетвером остались, чтобы напасть на тебя сонного? Но как они спрятались бы? Они вам чужие, они у меня на службе, они подозрительней всех, потому что уже участвовали в драке! Как они, умертвив тебя, ускользнули бы сами? Да мог ли быть взят с четырьмя мечами твой дом?