Ночь я провел в туземной хижине, защищенный от вездесущего дождя, и если и не совсем сухой, то, во всяком случае, не насквозь промокший.

Проснувшись, я обнаружил, что почти ничего не вижу. Что-то случилось с глазами. Создавалось впечатление, что веки слиплись. Я выбрался на свет и сквозь узкие щелочки, оставшиеся от нормальных глаз, стал пытаться разглядеть товарищей. Они как раз просыпались и поднимались с влажной земли. Закутанные в длинные перемазанные плащи, они чем-то напоминали киношных джиннов, обретающих форму из предутреннего тумана. Мне удалось понять, что они тычут в мою сторону пальцами и смеются.

Я ощупал свое лицо. Губы распухли и слегка вывернулись, как у женщин Убанги, веки и нос тоже. Кто-то принес зеркало, из которого на меня глянула уродливая горгулья.

Через полчаса моя физиономия обрела прежние черты, я приписал случившееся укусу какого-то местного жучка и выбросил это из головы.

Но сейчас я вспоминаю прошлое и понимаю, что этот случай был очередной вехой в войне с джунглями.

В результате нашей миссии на побережье японцы были разбиты. И хотя самое жестокое сражение — взятие 7-м полком высоты 660 — оставалось еще впереди, нашим главным противником теперь стали джунгли, а не японцы.

Моя распухшая физиономия стала символом таинственной отравы этого ужасного острова. Упомянув о тайне, я хотел подчеркнуть, что остров Новая Британия был воплощением зла, темного, тайного зла, врагом рода человеческого. Этот враг растворял, разлагал, отравлял людей, высасывал из них жизненные силы. Остров наступал на человека густым туманом, зеленой плесенью и непрекращающимися ливнями. Он опутывал человека корнями, лозами и лианами, отравлял зелеными насекомыми, зловонными жуками и корой деревьев. Джунгли не допускали солнце к человеческим лицам, а радость — к их сердцам. Дождь, слякоть и плесень проникали в каждую живую клетку, раздирали ее на части, словно маленькие ручки, обрывающие лепестки с цветка. Они растворяли человека, превращая его в неразумную, бесформенную, аморфную субстанцию, словно разбухшая от воды, размягченная земля, в которую так легко провалиться при ходьбе. Слоп-чмок, слоп-чмок — так звучало ничто, монотонная песнь джунглей, где все распадается и растекается по велению главного владыки — дождя.

Этому ничто не могло противостоять. Письмо из дома следовало прочитать, перечитать и выучить наизусть, потому что оно разваливалось на части меньше чем через неделю. Пары носков хватало на такой же срок, а пачка сигарет становилась влажной и потому бесполезной, если ее не выкурить в течение дня. Лезвия карманного ножа ржавели и слипались намертво, а часы отмеривали срок собственного упадка. Дождь превращал пищу в омерзительный мусор, карандаши разбухали и крошились, авторучки засорялись, а их перья ломались. Стволы винтовок покрывались голубоватым налетом плесени, их приходилось носить дулом вниз, чтобы защитить от всепроникающего дождя. В магазинах слипались пули, и пулеметчикам приходилось ежедневно выполнять дополнительную работу — вынимать, смазывать и снова вставлять патроны в лепты, чтобы предотвратить выход из строя пулемета в самый ответственный момент. Короче говоря, все без исключения было или влажным, или насквозь промокшим, отвратительно вязким на ощупь и распространяло вокруг зловонные испарения, столь характерные для джунглей, — этот особый запах разложения, исходящий от растительности, столь роскошной и буйной, произрастающей так пышно, что, кажется, ее распад начинается уже в момент рождения.

Через день или два после марша из Тауали в Саг-Саг мы попали в зеленый ад. И здесь началась наша битва с тропическим лесом. Люди оказались вовлечены в конфликт куда более опасный, чем наша война с японцами, — здесь велась борьба за существование.

Война была забыта. Кто мог постичь это? Кому было дело до этого? В сутках всего двадцать четыре часа, и наши мозги были заняты куда более важными вещами: как, к примеру, обеспечить хотя бы относительную сухость, раздобыть нормальной еды или — о, это было бы чудесно! — чашечку горячего кофе. Кстати, пара чистых сухих штанов тоже оказалась бы весьма кстати. Часы тянулись бесконечной чередой в ожидании того момента, когда перед наступлением темноты можно будет зажечь небольшой костер, использовав для этой цели бережно завернутые в презерватив спички, вскипятить воду, подкрепиться, выкурить по сигарете и приготовиться к встрече холодной черной ночи.

После того как мы перешли на новые позиции, ничем не запоминающиеся, кроме разве что симпатичного маленького ручейка, протекавшего мимо командного пункта батальона, я постепенно начал привыкать к ужасной мысли, что буду мокрым ровно столько времени, сколько мы проведем на Новой Британии. Причем мне предстоит быть мокрым не только из-за дождя — все-таки он иногда прекращался, а временами был не слишком сильным, и кроны вековых деревьев, образовавшие некую крышу в джунглях, его задерживали. Дело в том, что у меня вновь обострилось заболевание, которое началось из-за тяжелых условий на Гуадалканале, прекратилось в период цивилизованной жизни в Австралии и снова дало о себе знать на достаточно хорошем острове, Новой Гвинее и Новой Британии. Позже я узнал, что врачи именуют его энурез. Оно проявляется в том, что, когда ты спишь, мочевой пузырь самопроизвольно опорожняется.

Опять возобновилось патрулирование. Японцы бежали, и наши патрули были заняты уничтожением небольших групп противника по мере их встречи в джунглях.

Небольшие, непродолжительные стычки стали обычными. То один патруль уничтожил полдюжины японцев, иногда потеряв одного-двух человек убитыми или ранеными, то другой внезапно атаковал большую группу деморализованных желтолицых вояк, то третий сталкивался с засадой. Велась война на истощение. Живую силу противника, говоря словами Здоровяка, перемалывали.

Дни, наполненные беспокойством из-за постоянного патрулирования, сменялись тревожными ночами: а вдруг под покровом темноты в лагерь проберутся вражеские лазутчики? Нельзя сказать, что японцы были очень уж кровожадными и жили только жаждой убивать. Скорее вызывал опасение полный развал их войск, в результате которого некоторые из них действительно могли попытаться ночью, минуя часовых, проникнуть в наш лагерь в поисках пнищ, а уж будучи обнаруженными, они, конечно, стали бы отчаянно защищать свою жизнь.

Именно мысль о крадущихся в наш стаи японцах не давала покоя во время ночных дозоров.

Как-то раз ночью был сильный ураган. Я только что сменился с караула, заполз в гамак и устроился поудобнее. Я долго лежал в полудреме, держа в расслабленной руке нож, когда неожиданно услышал вскрик всего лишь метрах в двух от себя.

Я повернулся посмотреть, что случилось, и при вспышке молнии увидел две темные фигуры, наскакивающие друг на друга. Наступившая темнота скрыла от меня поле сражения.

На командном пункте воцарилось смятение. Отовсюду доносились крики, возбужденные голоса. Я услышал, как кто-то завопил очень знакомым голосом:

— Японцы на КП!

— Японец только что чуть не убил меня! — раздался другой голос, тоже принадлежавший кому-то из наших.

Я вылез из гамака, зажал нож в левой руке, правой потянулся за мачете и заорал:

— Сюда! Я их вижу!

В воцарившейся на мгновение тишине отчетливо прозвучал бас майора:

— Не стрелять! Работайте штыками!

Вслед за этим я услышал совершенно отчетливое клацанье — майор взвел курок.

Конечно, ну как же, не стреляйте, парни, работайте штыками, вы можете задеть своего майора.

Я вернулся в конку и прислушивался к бестолковым приказам, раздававшимся вокруг меня, вою ветра и шуму дождя, пока не заснул.

Утром выяснилось, что два человека из нашего подразделения, которые заявили, что вступили в схватку с японцами, попросту сцепились друг с другом. Они недолюбливали друг друга и до сего печального инцидента, а уж после него дело у них дошло до кровной вражды.