— Ты говоришь на пиджине?

— О да, масса. Я — бой из миссии.

Я приветливо помахал рукой людям, прислушивавшимся к нашей беседе.

— Откуда эти люди?

— Варемо. Они живут в Варемо. — И он показал в сторону деревни, которая находилась километрах в двух на севере. — Они все хорошие люди. И не любят японцев.

— Ты говоришь мне правду?

— О да, масса, чистую правду. Я же из миссии. — Он взглянул на меня очень торжественно. — Отец Маре всегда говорил нам, что мы должны говорить правду, всегда и всем.

Мне показалось, что он хочет мне что-то рассказать, и я ободряюще кивнул ему.

— Два Рождества назад пришли японцы. Канака не любит японцев. Японцы убивали. Канака прятался в буше. — Туземец махнул рукой в сторону гор, лежащих в глубине острова. — Пришли японцы. Они поймали отца Маре. Ему отрезали голову. Канака прятался. Пришли вы. Японцы убежали. Канака ушел из буша. Деревня Варемо принадлежит ему. Ясно?

Я кивнул и предложил ему последовать за мной к лейтенанту. В двух словах я объяснил лейтенанту Свояку, что произошло. Туземцы хотели вернуться в свою деревню. Можем ли мы им это позволить? Лейтенант пожал плечами:

— Возможно, следует взять их с собой.

— Но у нас мало еды — самим едва хватит. Свояк снял каску и почесал затылок.

— Тогда пусть идут в деревню, — сказал он, — а этот парень останется у нас в качестве заложника. Он может поговорить с Диггером. В конце концов, это его прямая обязанность — реорганизовать туземцев.

Значит, вот в чем заключается миссия Диггера, подумал я, а вслух сказал:

— А как насчет японцев, которых мы преследуем? Они могут расправиться с этими людьми, причем без особого труда. — Я повернулся к туземцу и спросил его о японцах.

Он улыбнулся.

— Японцы бегут, — гордо заявил он.

Я взглянул на лейтенанта. Он тоже улыбался.

— Послушай, — сказал я туземцу. — Янки номер один, — я показал на лейтенанта, — говорит, что канака пойдет домой в Варемо, а ты пойдешь с нами, хорошо?

— Да, масса, — снова улыбнулся он. Туземец — его звали Коло — вернулся к своим людям. Когда они пошли мимо, наши парни стали предлагать им сигареты, сладости, пайки — все, что было в карманах. Туземцы принимали дары с благодарностью и достоинством.

Я заметил, что среди них есть и дети, их маленькие животики вздулись от голода. Один из старцев на носилках посасывал побег бамбука и помахал им в качестве приветствия.

Они ушли — скрылись за поворотом, а Коло остался рядом со мной. По безмолвной команде лейтенанта патрульная группа возобновила движение.

Мы вышли к ручью, пересекавшему тропу в том месте, где она сворачивала к морю. Он был шириной три метра и меньше полуметра глубиной. Я закатал штанины, готовясь форсировать эту неожиданную водную преграду, когда чьи-то сильные руки подхватили меня, и через мгновение я оказался, совершенно сухим, на противоположном берегу. Я возмущенно обернулся и встретился взглядом с улыбающимся Коло.

Когда мы вернулись к рубежу, Коло отвели к Диггеру. На следующий день Диггер в сопровождении своих парней и хорошо вооруженной группы морских пехотинцев отправился в Варемо. Стало ясно, с какой целью он был прикомандирован к морским пехотинцам. Англичане или их собратья австралийцы не были намерены оставлять этот источник дешевой рабочей силы без внимания и подвергать его разрушающему влиянию американской щедрости.

Но Коло остался с нами, точнее — со мной.

Он стал моим ординарцем.

Он спал на земле под моим гамаком и даже стирал мою одежду.

Через два дня после нашей случайной встречи в джунглях я сидел на берегу, а туземец стирал мою форму. Это был один из ставших большой редкостью солнечных дней.

Джунгли активно испаряли влагу, и мокрая одежда тоже заметно парила. В такие дни мы стирали нашу одежду в океане — сначала окупали ее в воду, потом долго терли об абразивный песок, потом тщательно полоскали и отжимали. Когда она слегка подсыхала, мы надевали ее, надеясь, что тепло тела успеет окончательно ее высушить раньше, чем пойдет дождь.

Берег был заполнен голыми морскими пехотинцами, стирающими свою одежду в океане. Их тела казались неправдоподобно белыми — повышенная влажность, дождь и отсутствие солнца убили все краски. На их фоне блестящее тело Коло было угольно-черным. На него посматривали с откровенным любопытством. Когда он принес мне одежду, я услышал издевательский смех, а потом восторженный вопль Хохотуна:

— Вы только посмотрите на него! Это же наша тыловая крыса! Ублюдок обзавелся денщиком!

Сегодня же напишу его старику, чтобы тот срочно выслал сюда его голубую форму!

Когда парни с Хохотуном во главе, смеясь, окружили меня, Коло ретировался.

Я не успел достойно ответить, потому что небо стремительно потемнело, и снова хлынул дождь. По пляжу пронесся вопль отчаяния. Несколько минут мы сидели без движения — прятаться было негде, потом Здоровяк взмолился.

— Пристрелите меня, — завопил он. — Я так больше не могу жить. Кто-нибудь, пожалуйста, проявите милосердие и пустите мне пулю в лоб. — Он с тоской взглянул на океан, покрывшийся рябью от дождевых капель, потом перевел взгляд на небо, затянутое свинцово-серыми тучами, и в конце концов на свою так и не успевшую высохнуть одежду. — Черт знает что! — воскликнул он. — Чего еще ждать! — И побежал к воде.

Утром я лишился своего верного денщика. Офицеры забрали Коло, чтобы он прислуживал в офицерской столовой, которую они устроили для себя чуть ли не в тот самый день, когда мы обосновались на позициях. Офицерская столовая — самый верный барометр военных успехов. Пока офицеры теснятся с солдатами, существует вероятность поражения. Но как только появляется офицерская столовая, независимо от того, как она выглядит, — это может быть палатка, или навес, натянутый на колышках, или даже просто воображаемая линия, на пересечение которой наложено табу, — это событие знаменует восстановление касты, а значит, и победа за нами.

В то утро наши 81-миллиметровые минометы обстреливали участок в восточном направлении, где, как считалось, располагалась японская артиллерия. Их орудия замолчали навсегда.

Наши патрули пробирались все дальше и дальше во всех направлениях.

Во время одной из вылазок на восток лейтенант Рысак — тот самый, кто поместил Хохотуна, Цыпленка и меня на корабельную гауптвахту «Манооры», — убил японца.

На юге лейтенант Коммандо наткнулся на огневую точку противника с 20-миллиметровым пулеметом и убил двоих.

Лейтенант Либерал, наш новый офицер, убил двоих японцев, тоже во время южного патруля.

Следуя в этом же направлении, патрульная группа из пятидесяти морских пехотинцев уничтожила вражескую засаду из трех человек. Это событие произошло после того, как глупые япошки прокричали по-английски: «Идите сюда, пожалуйста».

Опять же, продвигаясь на юг к Car-Сагу, наша патрульная группа миновала плато, где я вел огонь по японцам, и нам пришлось задержать дыхание, проходя мимо зловонной кучи, в которую за несколько дней превратились их тела.

Спустя несколько дней лейтенант Рысак встретил патруль главных сил, закрепившихся на мысе Глосестер, и привел к нашему рубежу.

Забравшись далеко на юг, лейтенант Коммандо был ранен японским снайпером во время перестрелки между его патрулем и силами противника, куда входили японские солдаты и туземцы, вооруженные луками и стрелами. Он был слишком тяжел, и его невозможно было нести обратно тот десяток километров, что отделял место перестрелки от наших позиций. На командный пункт был отправлен посыльный. Когда он прибыл, я как раз находился в палатке.

Мы отправились выручать Коммандо на транспортере-амфибии. Нас сопровождали косяки макрели, а над скалами слева от нас гомонили птицы, разыскивающие падаль. На обратном пути Коммандо лежал в носовой части палубы с перекошенным от боли лицом. Возможно, у Коммандо все мозги в заднице, но в бою он никогда не прятался. Спустя четверо суток, то есть 11 января, мы покинули полиции и пошли по тянущейся вдоль берега дороге к мысу Глосестер. Мы шли мимо обломков барж, через пустые деревни к участку берега, усыпанному гладкими белыми камнями, к аэродрому, к теплу и комфорту дивизии.