– Как там вообще в Америке этой?

– Там хорошо. Хочешь, рванем вместе.

– Нет. У меня тут Анька, я без нее никуда.

– И ее бери с собой.

– Она в УПИ учится, третий курс. Не поедет. Потом можно будет прилететь в гости. Но жить я там

точно не стану. Они же русских ненавидят!

– Кто тебе такое сказал?

– А ты телевизор включи! Окружили Россию своими военными базами! Мы им как кость поперек

горла! – Не верь тому, что сам не видел. Американцы очень толерантны ко всем нациям.

– Да они наших детей усыновляли, чтобы на органы пустить! – воскликнул Андрей.

Я почувствовал, как внутри закипает лавина возмущения. Еще секунда – и она обрушится на Андрея.

Глубокая затяжка сигареты пришлась, как никогда, вовремя. В сумерках огонек разгорелся максимально

ярко. Бумага с потрескиванием отступала перед надвигающимся на нее пеплом. Легкие наполнились

дымом, и мозг, поймав облегчение, слегка расслабился. Андрей не виноват, что никогда не выезжал за

пределы России. Он видит жизнь через призму экрана телевизора, и мои слова вряд ли перечеркнут годами

внушаемую ненависть к успешной Америке.

– Я знаю семью с усыновленными детьми из России. Счастливые такие ребятишки, улыбчивые. Хотя,

признаюсь, внутренности их не видел, возможно, они и без органов ходят, – не смог сдержать сарказм.

– Вот увидишь: война будет!

– Война Америке ни к чему. Напротив, США стремится из слабых стран вырастить партнеров по

бизнесу. Примером тому служит Южная Корея. Америка производит очень много товаров и нуждается в

рынке сбыта.

Андрей засопел, как десяток ежей.

– Купили они тебя с потрохами своей хорошей зарплатой, вот что я думаю! – сказал он небрежно,

словно сплюнул…

Он замял окурок в пепельницу и демонстративно вернулся в комнату. Я остался наедине со своими

мыслями. Сквозь стекло окна я видел, как Андрей извлекает из шкафа надувной матрац и прилаживает к

нему электрический насос.

Дверь тихо приоткрылась, и на балкон вышла мама, на ее плечи был накинут палантин. Она

смущенно улыбнулась:

– Не помешаю?

– Тебе очень идет. Ты у меня красавица, – я обнял ее.

Мы стояли и смотрели в темноту.

– Андрюшка уже спать лег. Ему утром на работу. И Катя отдыхает. А тебе чего не спится?

– Разница во времени сказывается. У нас уже утро. Да и в самолете я спал.

– У нас утро, – грустно повторила мама. – Другой ты вернулся. Раньше шебутной был,

импульсивный, а сейчас тихий и задумчивый, словно подменили тебя в этой Америке.

– Мам, давай я вам квартиру куплю четырехкомнатную, чтобы у каждого по комнате было. Ну чего

вы ютитесь в этой?

– Не выдумывай, Лешка! Ты знаешь, сколько за «коммуналку» надо платить за четыре-то комнаты?

Тысяч восемь, а то и девять! А я получаю семнадцать, Катька через пару лет в институт надумает, там платить

прилично. Нет уж, привыкли мы.

– После школы отправляй ее ко мне. Пусть в Бостоне учится, у нас лучшие условия для абитуриентов.

Я ей помогать буду.

– А ты разве опять уезжать надумал?

– У меня там работа, хорошая работа. Будет глупо всё бросить: здесь мне столько платить никто не

будет.

– Да что хоть за работа такая?

– Это связано с добычей нефти.

– И что, получается у тебя? Хвалит начальник-то?

– Хвалит, – невольно улыбнулся я.

– Ну, может, так и лучше. Всё равно возле мамкиного подола сидеть не будешь. Тридцать тебе уже

90

скоро. Девушка на примете есть?

– Нет. Пока не встретил.

– Андрюшка про свадьбу всё заговаривает, а жить-то негде. Она учится, на его зарплату семью не

прокормить, если еще и квартиру снимать станут.

Она безнадежно махнула рукой, словно дальнейшие разговоры о свадьбе не имеют смысла.

– Я тебе на диване постелила. Пойду тоже спать. Утром рано вставать на работу.

– А ты где работаешь?

– Кондитер я в столовой тут на Блюхера. Неужто позабыл совсем всё?

– Забыл.

– Завтрак на плите оставлю. Катя из школы в два часа вернется, обедом накормит. Спокойной ночи,

сынок.

Она ушла, стараясь не шуметь, а я остался стоять.

Через полчаса в темноте прокрался к дивану и попытался бесшумно лечь, но старая мебель отчаянно

скрипела под моим весом. Я долго ворочался, смотрел в потолок, но сон никак не шел.

Чем можно помочь этим людям? Купить квартиру для Андрея? Но это вызовет вполне резонные

подозрения: как простой паренек из России смог заработать в Америке вполне приличные деньги за столь

короткое время? Кстати, надо узнать, какое у меня образование и есть ли оно вообще? Не могу я уехать,

оставив всё как есть! Нужно что-то обязательно придумать!

Уснул лишь под утро. Временами сквозь сон слышал шепот мамы, дающей наставления Кате, да

поворот ключа в двери, когда последний из членов моей новой семьи покинул квартиру.

Проснулся я всё от того же звука: дверь хлопнула – и через минуту в комнату вошла Катя:

– Лешка, ты знаешь, сколько времени? Уже почти два часа!

Я протер глаза и, щурясь, уставился на девушку. Затем перевел взгляд на стрелки часов, бесшумно

отмеряющие секунды на противоположной стене комнаты.

Сел и опустил ноги на пол. Затем, не откидывая одеяла, потянулся за лежащими рядом на кресле

джинсами. Девушка хихикнула и ушла на кухню разогревать завтрак. Я понимал, что со стороны выгляжу,

словно стыдливая девица, однако гулять в нижнем белье перед малознакомой девушкой я не был готов.

Умывшись и почистив зубы, я позавтракал яичницей с румяными пластинками колбасы.

Традиционную по утрам кружку кофе я пил, уже стоя на балконе с сигаретой в руке.

Вид двора вызывал противоречивые чувства. С одной стороны, радовала глаз сочными цветами

детская площадка, на которой две женщины гуляли с детьми. Однако в другом конце двора находилась

зона с открытыми мусорными контейнерами, и налетающие порывы ветра щедро разносили по округе

порванные пакеты, обертки от продуктов и прочий хлам. Бомжеватого вида старик активно рылся в

мусорниках, периодически перемещая найденную добычу в грязный рюкзак. Множество пакетов,

застрявших в ветках деревьев, в дуэте с ветром исполняли свою заунывную песню.

На балкон, щурясь от солнечных лучей, вышла Катя. Она прижалась щекой к моему предплечью и

замерла, стоя рядом:

– Мама сказала ты обратно уедешь, – грустно выдохнула она.

– Угу, – ответил я, отпивая из кружки. – Школу закончишь, я тебя к себе заберу. Поедешь?

– Ты это серьезно? – обрадовалась девушка. – Конечно, поеду! Если мама отпустит.

– С мамой я договорюсь, – и, обняв свою новую сестренку, ободряюще похлопал по плечу. Эту

неиспорченную пропагандой душу я еще мог и должен был спасти.

– Тогда учи английский, как следует, – нравоучительно добавил я.

– У меня и так пятерка по английскому, – обиженно парировала девушка.

– Катя, мне в банк нужно. Деньги с карты снять и на рубли обменять. Прогуляешься со мной?

– Пойдем, – кивнула она.

Мы вернулись в комнату, я надел футболку, куртку, кроссовки и спустился вниз. Уже докуривал

сигарету, когда в дверях появилась Катя. В скромной розовой куртке, джинсах, потертых сапожках и с двумя

косами, перекинутыми на плечи, она выглядела лет на двенадцать.

Проходя мимо соседнего подъезда, Катя звонко крикнула сидящим на лавочке двум бабушкам:

– Здравствуйте! А у нас Лешка вернулся! Он теперь в Америке живет! И я после школы к нему уеду!.

– Здравствуйте, – почти в один голос ответили женщины.

Я сдержанно поздоровался, и мы последовали мимо тихо переговаривающихся старушек. Катя

приосанилась и взяла меня под руку. Мы вышли со двора на улицу, и нас накрыл шум снующего туда-сюда

транспорта. Приходилось разговаривать громко, чтобы слышать друг друга.