Чистых линий пучки благодарные

Собираемы тонким лучом,

Соберутся, сойдутся когда-нибудь,

Словно гости с открытым челом.

Только здесь, на земле, а не на небе,

Как в наполненный музыкой дом,

Только их не спугнуть, не изранить бы

Хорошо, если мы доживем.

То, что я говорю, мне прости.

Тихо, тихо его мне прочти.

15 марта 1937, Воронеж

Небо вечери в стену влюбилось

Все изрублено светом рубцов

Провалилось в нее, отразилось,

Превратилось в тринадцать голов.

Bот оно, мое небо ночное,

Пред которым как мальчик стою,

Холодеет спина, очи ноют,

Стенобитную твердь я ловлю.

И под каждым ударом тарана

Осыпаются звезды без глаз,

Той же вечери новые раны,

Неоконченной росписи мгла.

***

Заблудился я в небе, - что делать?

Тот, кому оно близко, ответь!

Легче было вам, Дантовых девять

Атлетических дисков звенеть,

Задыхаться, чернеть, голубеть...

Если я не вчерашний, не зряшний,

Ты, который стоишь предо мной,

Если ты виночерпий и чашник,

Дай мне силу без пены пустой

Выпить здравье кружащейся башни,

Рукопашной лазури шальной.

Голубятни, черноты, скворешни,

Самых синих теней образцы,

Лед весенний, лед высший, лед вешний,

Облака - обаянья борцы

Тише: тучу ведут под уздцы!

19 марта 1937, Воронеж

Длинной жажды должник виноватый,

Мудрый сводник вина и воды

На боках твоих пляшут козлята

И под музыку зреют плоды.

Флейты свищут, клевещут и злятся,

Что беда на твоем ободу

Черно-красном - и некому взяться

За тебя, чтоб поправить беду.

21 марта 1937, Воронеж

***

Украшался отборной собачиной

Египтян государственный стыд

Мертвецов наделял всякой всячиной

И торчит пустячком пирамид.

Ладил с готикой, жил озоруючи

И плевал на паучьи права

Наглый школьник и ангел ворующий

Несравненный Виллон Франсуа.

Март 1937, Воронеж

***

Гончарами велик остров синий

Крит веселый. Запекся их дар

B землю звонкую. Слышишь дельфиний

Плавников их подземный удар.

Это море легко на помине

B осчастливленной обжигом глине,

И сосуда студеная власть

Раскололась на море и глаз.

Ты отдай мне мое, остров синий,

Крит летучий, отдай мне мой труд,

И сосцами текучей богини

Напои обожженный сосуд.

Это было и пелось, синея,

Много задолго до одиссея,

До того, как еду и питье

Называли "моя" и "мое".

Выздоравливай же, излучайся,

Волоокого неба звезда,

И летучая рыба-случайность,

И вода, говорящая "да".

1937, Воронеж

***

О, как же я хочу,

Нечуемый никем,

Лететь вослед лучу,

Где нет меня совсем!

А ты в кругу лучись,

Другого счастья нет,

И у звезды учись

Тому, что значит свет.

Он только тем и луч,

Он только тем и свет,

Что шепотом могуч

И лепетом согрет.

 И я тебе хочу

Сказать, что я шепчу,

Что шепотом лучу

Тебя, дитя, вручу.

27 марта 1937, Воронеж

1

Этот воздух пусть будет свидетелем

Дальнобойное сердце его

И в землянках всеядный и деятельный

Океан без окна, вещество.

До чего эти звезды изветливы:

Все им нужно глядеть - для чего?

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые

Убивать, голодать, холодать,

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать,

И за Лермонтова Михаила

Я отдам тебе строгий отчет,

Как сутулого учит могила

И воздушная яма влечет.

2

Шевелящимися виноградинами

Угрожают нам эти миры,

И висят городами украденными,

Золотыми обмолвками, ябедами

Ядовитого холода ягодами

Растяжимых созвездий шатры

Золотые созвездий миры.

3

Сквозь эфир десятичноозначенный

Свет размолотых в луч скоростей

Начинает число опрозраченный.

Светлой болью и молью нулей.

А за полем полей поле новое

Треугольным летит журавлем

Весть летит светлопыльной дорогою

И от битвы вчерашней светло.  

Весть летит светопыльной дорогою

Я не Лейпциг, не Ватерлоо,

Я не битва народов. Я - новое,

От меня будет свету светло.

В глубине черномраморной устрицы

Аустерлица погас огонек

Средиземная ласточка щурится,

Вязнет чумный Египта песок.

4

Аравийское месиво, крошево,

Свет размолотых в луч скоростей

И своими косыми подошвами

Луч стоит на сетчатке моей.

Миллионы убитых задешево

Притоптали траву в пустоте,

Доброй ночи, всего им хорошего

От лица земляных крепостей.

Неподкупное небо окопное,

Небо крупных оконных смертей,

За тобой - от тебя - целокупное

Я губами несусь в темноте.

За воронки, за насыпи, осыпи

По которым он медлил и мглил,

Развороченный - пасмурный, оспенный

И приниженный гений могил.

5

Хорошо умирает пехота,

И поет хорошо хор ночной

Над улыбкой приплюснутой швейка,

И над птичьим копьем Дон-Кихота,

И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека:

Им обоим найдется работа.

И стучит по околицам века

Костылей деревянных семейка

Эй, товарищество - шар земной!

6 

Для того ль должен череп развиться

Во весь лоб - от виска до виска,

Чтоб его дорогие глазницы

Не могли не вливаться в войска.

Развивается череп от жизни

Во весь лоб - от виска до виска,

Чистотой своих швов он дразнит себя,

Понимающим куполом яснится,

Мыслью пенится, сам себе снится

Чаша чаше, отчизна - отчизне,