Упал опальный стих, не знающий отца;

Неумолимое - находка для творца

Не может быть другим - никто его не судит.

20 января 1937, Воронеж

***

Я нынче в паутине световой,

Черноволосой, светло-русой.

Народу нужен свет и воздух голубой,

И нужен хлеб и снег Эльбруса.

И не с кем посоветоваться мне,

А сам найду его едва ли,

Таких прозрачных плачущих камней

Нет ни в Крыму, ни на Урале.

Народу нужен стих таинственно-родной,

Чтоб от него он вечно просыпался

И льнянокудрою, каштановой волной

Его звучаньем - умывался.

19 января 1937, Воронеж

***

Как светотени мученик Рембрандт,

Я глубоко ушел в немеющее время,

И резкость моего горящего ребра

Не охраняется ни сторожами теми,

Ни этим воином, что под грозою спят.

Простишь ли ты меня, великолепный брат,

И мастер, и отец черно-зеленой теми,

Но око соколиного пера

И жаркие ларцы у полночи в гареме

Смущают не к добру, смущают без добра

Мехами сумрака взволнованное племя.

4 февраля 1937, Воронеж

***

Пою, когда гортань - сыра, душа - суха,

И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье:

Здорово ли вино? Здоровы ли меха?

Здорово ли в крови Колхиды колыханье?

А грудь стесняется - без языка - тиха:

Уже не я пою - поет мое дыханье

И в горных ножнах слух, и голова глуха...  

Песнь бескорыстная сама себе хвала:

Утеха для друзей и для врагов - смола.

Песнь одноглазая, растущая из мха

Одноголосый дар охотничьего быта,

Которую поют верхом и на верхах,

Держа дыханье вольно и открыто,

Заботясь лишь о том, чтоб честно и сердито

На свадьбу молодых доставить без греха

8 февраля 1937, Воронеж

***

Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую все, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе.

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым,

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить, сон и смерть минуя,

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную.

8 февраля 1937, Воронеж

***

Еще он помнит башмаков износ,

Моих подметок стертое величье,

А я его,- как он разноголос,

Черноволос, с Давид-горой гранича.

Подновлены мелком или белком

Фисташковые улицы-пролазы,

Балкон-наклон-подкова-конь-балкон,

Дубки, чинары, медленные вязы...

А букв кудрявых женственная цепь

Хмельна для глаза в оболочке света,

А город так горазд и так уходит в крепь

И в моложавое, стареющее лето.

7-11 февраля 1937, Воронеж

***

Были очи острее точимой косы

По зегзице в зенице и по капле росы,

И едва научились они во весь рост

Различать одинокое множество звезд.

8 февраля 1937, Воронеж

***

Обороняет сон свою донскую сонь

И разворачиваются черепах маневры,

Их быстроходная взволнованная бронь

И любопытные ковры людского говора.

И в бой меня ведут понятные слова

За оборону жизни, оборону

Страны - земли, где смерть уснет, как днем сова,

Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.

Необоримые кремлевские слова;

B них оборона обороны

И брони боевой, и бровь и голова

Вместе с ушами полюбовно собрана.

И слушает земля - другие страны - бой,

Из хорового падающий короба:

- Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой!

И хор поет с часами рука об руку.

13 февраля 1937, Воронеж

***

Как дерево и медь - Фаворского полет,

B дощатом воздухе мы с временем соседи,

И вместе нас ведет слоистый флот

Распиленных дубов и яворовой меди.

А в кольцах сердится еще смола, сочась

Но разве сердце - лишь испуганное мясо?

Я сердцем виноват - и сердцевина - часть

До бесконечности расширенного часа.

Час насыщающий бесчисленных друзей,

Час грозных площадей с счастливыми глазами

Я обведу еще глазами площадь всей

Всей этой площади с ее знамен лесами.

11 февраля 1937, Воронеж

***

Я в львиный ров и в крепость погружен

И опускаюсь ниже, ниже, ниже

Под этих звуков ливень дрожжевой

Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

Как близко, близко твой подходит зов

До заповедей рода и первины

Океанийских низка жемчугов

И таитянок кроткие корзины...

Карающего пенья материк,

Густого голоса низинами надвинься!

Богатых дочерей дикарско-сладкий лик

Не стоит твоего - праматери - мизинца.

Не ограничена еще моя пора:

И я сопровождал восторг вселенский,  

Как вполголосая органная игра

Сопровождает голос женский.

12 февраля 1937, Воронеж

1.

Пришла Наташа. Где была?

Небось, не ела, не пила...

И чует мать, черна, как ночь:

Вином и луком пахнет дочь...

2.

- Наташа, как писать - балда?

- Когда идут на бал, то - да.

- А полдень? - Если день, то вместе,

А если ночь, то не скажу, по чести.

3.

О, эта Лена, эта нора,

О, эта бездна Итр...

Эфир, зефир, Элеонора

Дух кисло-сладкий двух мегер.

***

На доске малиновой, червонной

На кону горы крутопоклонной,

Bтридорога снегом занесенной

Высоко занесся санный, сонный

Полу-город, полу-берег конный,

B сбрую красных углей запряженный,

Желтою мастикой утепленный

И перегоревший в сахар жженный.

Не ищи в нем зимних масел рая,

Конькобежного фламандского уклона,

Не раскаркается здесь веселая кривая

Карличья в ушастых шапках стая!

И меня сравненьем не смущая,

Срежь рисунок мой, в дорогу дальнюю влюбленный,

Как сухую, но живую лапу клена

Дым уносит, на ходулях убегая.

6 марта 1937, Воронеж

***

Я скажу это начерно, шепотом,

Потому, что еще не пора:

Достигается потом и опытом

Безотчетного неба игра.

И под временным небом чистилища

Забываем мы часто о том,

Что счастливое небохранилище

Раздвижной и прижизненный дом.

9 марта 1937, Воронеж

***

Может быть, это точка безумия,

Может быть, это совесть твоя:

Узел жизни, в котором мы узнаны

И развязаны для бытия.

Так соборы кристаллов сверхжизненных

Добросовестный луч-паучок,

Распуская на ребра, их сызнова

Собирает в единый пучок.