Ичан взял головешку и прикурил цигарку, свернутую из лоскута старой газеты.

— А перед концом, опять же… да-а-а… вот разница! Пришел ласковым, каждому слово, с каждым здоровается. Рассказал нам тогда, что предки его приехали из Англии, их так и звали все — Джоны, Джоны… Так вроде и смешно! Погрустнели, молчат, вертятся у себя в посту, глаз не подымают — точно осенние мухи. И когда они совсем уходили, говорит он своим карабинерам: «Ragazzi, — (он их так называл, когда не гневался), — ragazzi, — говорит, — бросили нас все и сам господь бог! Предали нас немцы! Приходится покоряться высшей силе!» Вот так болтает, а никто их еще не прогоняет. И тут подошли два наших парня к самому посту с какими-то там ружьишками: давай, собирайся! Голову уноси, остальное оставляй! Они быстренько собрались, посовали в ранцы бельишко собственное и умотали, а все прочее, что там у них было внутри, оставили: одеяла, снаряжение, все. Потом народ разобрал.

— Значит, говорил, будто происхождением он англичанин, Джонни?

— Джонни; говорил, так первого в его роду называли, который сверху оттуда возник, — не знаю теперь, имя ли того человека было или фамилия.

— О Джонни, Джонни! — с горечью усмехались горожане.

XVII

Лина, задыхаясь, влетела в комнату, где жила Лизетта и сидела Анита.

— Новости знаете?

— Какие?

Обе женщины подняли головы от работы, у них оборвалось дыхание; а Анита тут же сняла очки.

— Руданы уезжают!

Разочарованные женщины пришли в себя, Лизетта процедила почти без всякого интереса:

— В самом деле?

Анита, надев очки, мельком бросила в ее сторону взгляд сквозь стекла и чуть слышно вздохнула. Это означало: бедное дитя, в этой глуши даже отъезд Руданов стал для нее событием!

Лина между тем сообщила, что встретила Рудановку, та, вся разгоряченная, шла к попадье — прощаться, наверняка скоро и к ним зайдет.

И в самом деле, чуть погодя застучали по камешкам двора новые каблучки, и на пороге появилась Рудановка — умытая, с расчесанными волосами, концы которых она заплела в какие-то очень тонкие косички, собранные в узел на затылке, в хорошо сохранившемся городском жакете из синего диагоналевого сукна и в новых крепких туфлях. Анита одним опытным глазом все это оценила; заметила, что диагоналевый жакет с обуженными плечами делает ее шире в бедрах, и это впечатление усиливает прическа, которая уменьшает голову и заостряет нос. Любезно улыбаясь, они встали ей навстречу. Рудановка поздоровалась крепко, по-офицерски — как уж полагается здороваться в новом жакете. Сообщила, что муж ее наконец получил службу в Бенковаце, кладовщиком в автобусном парке, что едут они в полдень, дабы воспользоваться теплой и чистой порой суток, что везут они с собой самое необходимое, а за крупными вещами придет грузовик, когда будет возможно. Все это было одобрено, как весьма разумное. На прощанье они вновь обменялись рукопожатиями. И расставание это Рудановка закончила словами:

— Не обессудьте, если что было.

Горожанки любезно поклонились, причем искоса обменялись между собой взглядами.

Когда Рудановка вышла и ее каблучки зацокали по камням, Анита сказала:

— Не понимаю, как тут можно обессудить или не обессудить?! Это смешно!

— Чего ты хочешь, такая, должно быть, у них привычка!

Кто, по сути дела, были эти «они», у которых такая привычка, они сами не сумели бы точно сказать; ясное дело, это было неопределенное, но весьма емкое понятие, которое начиналось в Смилевцах, а заканчивалось где-то там, на Желтом море.

— Теперь мы обязаны пойти на проводы, — решили они.

Телега, нагруженная вещами Рудана и его домашних, была готова, но ждала еще возчика Мията, который в последнюю минуту решил забежать домой за какими-то бумагами; пользуясь случаем, он рассчитывал обделать в Бенковаце и свои делишки. Лошади у него были настоящими клячами, но от долгого ожидания даже они стали проявлять нетерпение и то и дело пытались уже идти вперед. Тогда самый младший из Руданов, сидевший на козлах, вставал, изо всех сил тянул на себя вожжи, привязанные к перильцам, и искусственно грубым голосом кричал на них: «Тпру-у-у!»

В телегу, расширенную и углубленную, насколько это было можно сделать, погрузили все имущество Руданов: поверх всего возвышалась небольшая боснийская плита, которая подпрыгивала при каждом движении, беспокойная, точно козленок. У каждого из Руданов в руках была или курица или цыпленок, которыми их одарили крестьянки; все они были только что подстрижены у деревенского мастера, хромого Тривуна, и с белой полосой на затылке выглядели одновременно и радостными и растерянными, как бывают дети, когда возвращаются с подарками после поздравительных визитов к тетке, вышедшей замуж за богача.

Вприпрыжку прибежал Мият, заталкивая ладонью что-то во внутренний карман пиджака, взгромоздился на козлы и взял в свои руки вожжи, еще раз простились со всеми, и телега покатила.

Пустота осталась на том месте, где стояла телега, и пустота открылась в разговоре. Лишь когда телега отъехала шагов на сто, придурочный Глича пожелал поставить точку:

— Эх, ей-богу ж, никогда больше у нас в селе такого… такого… — Он был не в силах подобрать соответствующее случаю завершение, так как обычно такие слова произносились, когда уезжали много лет здесь прожившие поп или учитель.

— Чего «такого», чего «такого»?! — рявкнул на него Маркан, который до сих пор угрюмо стоял несколько в стороне, и в голосе его сквозила неожиданная жесткость.

— …такого человека, на вот тебе! — выпалил Глича, подобрав удачный финал.

А Маркан лишь фыркнул:

— Ух! — и плюнул, но в этом его междометии содержалось больше злости, чем вместила бы иная пространная речь.

Дело в том, что Рудан, еще при старой власти, поймал однажды Маркана на границе с мелкой контрабандой, доставил на пост и зверски избил. Маркан об этом всегда умалчивал от стыда, а Рудан — из осторожности. И почти все эти три года, что Рудан провел в Смилевцах, встречались они с ощущением неловкости, опуская глаза в землю, и ни разу не посмотрели прямо в лицо друг другу. Постоянное опасение сдерживало Рудана все это время и заставляло вести себя с каждым любезно и предупредительно, оберегая его от опасности хоть в чем-то, в том числе и в вежливости, перейти меру. И, вероятно, именно этому он должен был быть благодарен за свое спокойное существование и приличную репутацию, которой пользовался в этом селе.

— Нигде им так не будет, как здесь, можешь мне верить, — процедил сквозь зубы желтый Йоле с оттенком злорадства, словно в пику Маркану.

— А ей-богу, как им будет, так пускай и будет, — безо всяких сантиментов заключила Стевания, плечистая дева с приплюснутым носом и полными бедрами, которая случайно тут оказалась — с ведерком направляясь по воду.

И, повернувшись, она пошла дальше на Париповац. За нею постепенно разошлись и остальные.

XVIII

Почтальон из Жагроваца принес попадье официальное письмо. Это было решение, в котором отказывались удовлетворить ее просьбу о пенсии, — должно быть, пятидесятое в серии прошений, которые без устали посылала она в самые разные органы власти, почти ежемесячно по одному, ссылаясь на все возможные и невозможные основания. И только тут кто-то вспомнил, что уже второй день ее не видно и не слышно — никого не звала в окно, да и сама не проходила селом со своим кувшинчиком за молоком. Послали мальца поглядеть, что с ней. Малец возвратился с сообщением: «Должно, спит — я ее звал, звал, а она не откликается».

Шьор Карло с Ичаном поднялись в дом. Старуха сидела за столом, опустив голову, как бывало каждое утро, когда она подремывала на стуле; с носа ее чуть соскользнули очки со сломанной и перевязанной белыми нитками дужкой, в руке она держала нож, которым резала зелень, а на коленях у нее была кучка уже довольно привядшей зелени; сам же ее труп, наоборот — поскольку она вовсе отощала, крепко постившись последние годы, — выглядел совсем свежим, никакого запаха не чувствовалось. Шьор Карло с Ичаном спустились вниз.