– А ведь правда, – прошептала она, сама боясь поверить в то, что поняла. – Сашка... Он же, когда улетал... Мой сон... И мы никак...

– Илюша, ты гений! – она почти кинулась князю на шею, но в последний момент осталась в своем кресле. – Он может! И даже скорее всего. И, даже если это все-таки не так, все равно ты прав! Никуда я не пойду! Буду рожать себе девочку. Себе, и пошли все на фиг!

– И я? – улыбаясь, спросил Илья.

– Ты – нет! Ты – ни в коем случае. Ты у меня будешь крестным отцом. То есть не у меня, а у нее. Потому что – ты даже не представляешь, что ты для меня сейчас сделал.

– Не преувеличивай. Я просто задал тебе вопрос, который ты и сама бы себе задала, если бы не была так расстроена. Немного успокоилась – и догадалась бы. Я уверен.

– Да, только до послезавтра я бы точно не успокоилась, а потом было бы уже поздно... Не отнекивайся. Все равно будешь крестным отцом. Никаких других вариантов я не рассматриваю.

– Почту за честь, – князь учтиво поклонился. – И всяческое удовольствие. А Саша с тобой согласится?

– У моего ребенка, – сказала Ирина с нажимом, – крестным отцом будешь ты. Но не думаю, чтобы у Сашки были возражения против твоей кандидатуры. Да и с чего бы? Он всегда прекрасно к тебе относился.

Остаток дня Виктор провел в раздумьях. Это было не совсем привычное для него состояние, он вообще не любил долго размышлять над чем-нибудь, считая это совершенно лишним. Решил – и сделал, вспе быстро и просто, и незачем рефлексии разводить. Но вот сегодня быстро, а тем более – просто как-то не получалось. Может быть, потому, что и решать-то собственно, было нечего. Ира ни о чем не спрашивала, ничего не просила. Просто сказала – и все, смылась, а он остался в полных непонятках. Зачем тогда вообще было говорить?

Он попытался разозлиться на нее, чтобы это раздражение, ясное и простое, вытеснило бы из него непонятную муть. Но это не очень-то получалось. Более того, где-то глубоко внутри он чувствовал, что она сделала все правильно, что так и должно быть, потому что, в конце концов, если это действительно его ребенок, то он как-то должен... И вот здесь снова начиналась неясность. Что именно должен? И должен ли...

Все эти малоосмысленные размышления привели в конце концов к тому, что вечером он, казалось бы, ни с того, ни с сего вдруг спросил Нельку во время ужина:

– Слушай, а может, мы с тобой... Ну... ребеночка заведем?

Он и сам, в общем-то, немного удивился этим своим словам, но Нелька просто чуть не рухнула со стула, подавившись диетическим йогуртом.

– Чего? С какого это вдруг перепугу? Ты, часом, не заболел?

Эта ее реакция Виктора разозлила, и он сказал то, чего на самом деле не думал.

– А что я такого ужасного спросил? Можно подумать... Я, знаешь, уже не мальчик, да и ты, прямо скажем, не девочка. Тебе, между прочим, двадцать пять – самое время подумать о ребенке.

И, странно, говоря все это, он одновременно понимал, что, хотя сама мысль пришла ему в голову вот только что, по сути-то она правильная. И он продолжил со все возрастающим убеждением.

– Живем, как неизвестно кто. Как подростки недоделанные... Бойфренд, герлфренд, ерунда какая-то. Взрослые люди-то, так и надо по-взрослому. Поженимся, семья будет, как у людей...

Слегка пришедшая в себя Нелька заговорила с ним уже другим тоном, тихо и ласково, как с душевнобольным.

– Витюш, ну Витюш. Ну да, ты, конечно, может быть, в чем-то и прав, только ты сам подумай – ну какие у меня сейчас могут быть дети? Это же сразу как минимум на год из всего выпасть, да и потом еще тоже непонятно – разнесет всю, как бочку, вся фигура к черту пойдет. Многие вообще потом не восстанавливаются. На работе можно сразу крест ставить. Вить, это же моя карьера! Я столько времени пахала, столько дерьма выхлебала, наконец чего-то добилась – и что? Сразу все погубить? А с детьми можно и подождать, мы еще молодые, вот годков через пять, может быть... К тридцати у меня так и так все кончится, ты же знаешь, модельный век короткий...

Виктор слушал ее монотонные причитания, не особенно вдаваясь в слова. Ну да, Нелька тоже в чем-то права, он и сам примерно так считал где-то до сегодняшнего утра, и, конечно, с тех пор мало что изменилось, но почему ее страдания из-за фигуры внезапно стали так его раздражать? Он знал, как Нелька относится ко всему, что связано с ее внешностью, его это иногда забавляло, но всегда скорее со знаком плюс. Ему нравилось, как она выглядит, что на нее оборачиваются на улице, что ее лицо часто подмигивает с какого-нибудь яркого плаката. И что – действительно, что ли, сменить это все за просто так на тухлые пеленки? Все в ее словах было вроде бы логично и правильно, но, несмотря на все это, он с трудом сдерживал в себе желание стукнуть кулаком по столу и наорать на Нельку, чтобы та прекратила нести чушь. В конце концов он не выдержал, молча встал из-за стола и, хлопнув дверью, ушел мыть машину, чтоб успокоиться. Когда поздно вечером он вернулся, обиженная Нелька отказалась с ним разговаривать, отвернувшись к стенке и делая вид, что спит.

На следующее утро настроение у него было ничуть не лучше, но ко вчерашним невнятным раздумьям добавилось еще какое-то смутное беспокойство. Оно ныло и сосало под ложечкой, и каким-то боком было связано с Ириной, вернее, с ее вчерашними словами, но вот с какими именно – он вспомнить не мог. Он крутил их вчерашний короткий разговор в памяти так и эдак, но все не мог зацепиться за нужную мысль. Что ж это было-то, что, такое... неприятное. Оно ему еще тогда не понравилось, но это было и все, что приходило в голову. И еще почему-то казалось, что это надо вспомнить как можно скорее.

Он промаялся все утро, пока в середине дня коммерческий директор не сказал ему вдруг: «Виктор, ты послезавтра утро ничем не занимай, там клиент хороший должен подъехать, специально просил, чтобы ты им занялся».

И тут его осенило. Послезавтра! Вот что такое неприятное сказала Ирина. Что послезавтра она идет в какую-то клинику, и там все будет кончено. И не просто какое-то все, а, на секундочку, его ребенок. Да, пусть он сутки назад вообще ничего об этом не знал, и даже в страшном сне подумать не мог, но теперь... Теперь он не хочет, чтобы послезавтра это вот так взяло – и все кончилось.

Тут до него дошло, что дело-то было вчера, а значит, закончиться все должно уже завтра! Это было еще ужаснее. Он схватился за телефон.

«Абонент временно недоступен», – сообщил ему металлический голос. И повторял эту навязшую в зубах фразу весь день, до позднего вечера, каждые полчаса, когда он упорно набирал и набирал иринин номер.

На следующее утро история повторилась. Он не знал, когда именно она собиралась в этот день в свою чертову клинику, и к середине дня начал приходить в тихое отчаяние, когда вдруг после очередного набора телефон вдруг разразился, наконец, гудками, а на пятом гудке он услышал ее усталое: «Алло».

– Ир, это я, – заговорил он быстро, боясь, что вдруг что-нибудь случится, она отключится и он так и не успеет ей сказать... – Я тут думал. Я тебя прошу – не надо ничего делать. Подожди. Давай еще встретимся...

– Нет. – Ее голос звучал тихо и устало, словно из-под воды. – Нам не о чем больше разговаривать, Вить. И вообще зря я тебе все сказала. Считай, что ничего этого не было. Не о чем говорить, не о чем думать. И не звони мне, пожалуйста, больше. Это вообще была ошибка, большая ошибка.

В трубке отвратительно запищали короткие гудки. Виктор с каким-то тупым отчаянием понял, что опоздал.

Надо сказать, что после этого разговора, несмотря на общее чувство досады, ему все-таки стало полегче. По крайней мере, ситуация прояснилась, и, тем самым, исчезла постоянная потребность думать обо всем этом. Ирка, конечно, сделала пакость, все-таки так нельзя, он тоже имел право... Но что сделано – то сделано, можно жить дальше. А встречаться с ней, судя по всему, ему так и так больше не придется.

Но где-то через месяц, уже в конце октября, его знакомый, подсдавший ему ту самую квартирку на Красной Пресне, попросил вернуть ключи. И Виктор спохватился, что второй комплект остался-таки у Ирины. Можно было бы, конечно, наплевать, пойти в мастерскую и сделать копию со своего, но что-то как будто дернуло его – и он позвонил.