Ирина осторожно поглядела на спящее личико. Какая хорошенькая все-таки, красавица будет. И умница, и воспитанная – что мы, не вырастим, что ли? Дочка. Можно будет, наконец, кому-то платьица покупать, баловать. И Сашка привыкнет, и дети. Нет, ничего. Справимся потихоньку. Не так все страшно. Вот только до дому доехать...

Ну и на будущее, конечно – думать надо головой, а не нестись, сломя ее же, по волнам драйва. Чистый драйв хорош в юности, а с возрастом к нему в придачу хорошо бы иметь четкий план. Да ведь был, был план-то, – спохватилась вдруг Ирина. Еще какой четкий! Не будь у нее такого плана, никакого драйва не хватило бы. План – да, был, – неохотно согласилась она сама с собой, но... В нем не было главного пункта, в этом плане! Решающий вопрос – а на фига мне все это надо? – остался, как говорится, неохваченным! И в этом вся соль момента! Хорошо еще, все вышло, как вышло, а ведь могло бы и хуже быть!

Закончив на этой позитивной ноте свой внутренний философский самодиспут, Ирина глянула на часы и стала потихоньку собираться. До поезда оставалось двадцать минут, пока найти, пока дойти, а там, глядишь, уже и купе откроют...

Когда она вышла на нужную платформу, поезд уже стоял, но двери вагонов были пока закрыты. Ирина, приглядываясь к номерам, дошла до своего вагона, который оказался почти у дальнего края перрона, остановилась напротив двери, но не близко, чтобы не затолкали, а чуть отступив. Опустила сумки к ногам, переложила поудобнее люльку в руках, перевела дух. Оглянулась на остающийся сзади вокзал и город за ним...

И увидела. Там, пока еще далеко, в толпе, прорезая ее, как нож, в ее сторону бежала высокая девушка с раскиданными по плечам густыми рыжими волосами.

Она неслась по перрону, обгоняя, расталкивая, сметая с пути бестолковых и непонятливых пассажиров, толпящихся, как нарочно, у нее на пути со своими узлами и телегами, мешающих везде, где только можно, но, тем не менее, все равно не могущих остановить ее и отнять, отнять... Никто не мог сейчас ей помешать, она мчалась к цели, каким-то лишним чувством безошибочно зная, где именно находится эта цель, как будно ее и в самом деле вел неведомый доселе инстинкт. Вокзал, расписание, пути, московский поезд, крытый перрон, четверть часа до отправления и эти корзинки под ногами...

Не сбавляя скорости, она продвигалась вдоль состава, успевая сканировать напросвет вагоны и толпу... Где, где, где...

И вдруг она увидела ее. Их. Там, на несколько вагонов впереди, стояла среднего роста светловолосая женщина с голубым свертком на руках. Марина на секунду застыла. Рыжие волосы, всклокоченные от бега, упали на лицо. Она досадливо смахнула их рукой. И сделала следующий шаг.

Это, конечно же, мог быть совершенно кто угодно – что может быть естественнее, чем девушка, бегущая по перрону вокзала во время посадки на поезд – но Ирина сразу, как будто ее чем-то толкнули, поняла, что эта девушка бежит по перрону не просто так. И совсем не на поезд. И...

Никаких чувств не было. Мыслей и эмоций, пожалуй, тоже. Ни страха, ни досады, ни облегчения. Просто данность. Она пришла за своим ребенком. Я его ей отдам. Так надо. И это правильно.

Ирина шагнула чуть в сторону, ближе к фонарному столбу, подтаскивая ногой проклятые сумки. Развернулась девушке навстречу. И все. Та уже стояла вплотную, не сводя горящих и немного испуганных глаз с голубого свертка в ирининых руках.

– Дайте! Это... Она моя!

Ирина не собиралась ей возражать. Вскрик девушки не то, чтобы напугал ее, просто был неожидан, и оттого показался слишком громким. Ребенок мог проснуться. Она защищающим жестом вытянула вперед руку.

– Чш-ш. Тише!

Девушка явно не поняла, решив, что Ирина велит ей замолчать. Ее лицо исказилось, на глаза выступили слезы, и она схватила иринину протянутую руку. Пальцы были ледяными.

– Это моя девочка! Отдайте, пожалуйста! Я все равно не уйду. Я...

Бедный ребенок. Действительно, совсем, совсем молоденькая, чуть старше Лешки... Дуреха. Бедняжка. Как же ее так угораздило...

Ирина перехватила свой рукой девушкино запястье, тоненькое какое, одни косточки, в чем там душа держится, притянула ее к себе. Выдохнула в лицо громким шепотом:

– Не кричи! Ребенка разбудишь, балда! Отдам я тебе твою девочку, успокойся, бери, только не урони. – И передала сверток в эти прозрачные руки.

Девушка вцепилась в люльку, притиснула к себе. И замерла, явно не понимая, что происходит и что делать дальше. Ее внутренняя программа была выполнена. Драйв кончился, а плана не было. Что поделаешь – юность...

Началась посадка. Проводница отперла дверь тамбура, скинула подножку. Народ, теснясь, стал забираться в вагон. Ждать было некогда, и распускать сентиментальные слюни тоже.

– Так, – Ирина пододвинула к девушке пакет с детскими вещами. – Забираешь это.

– Что... Спасибо, не... – начала та, но Ирина только отмахнулась.

– И это, – она вытащила из своей сумки другой пакет, собранный, чтоб был под рукой, памперсы, бутылка воды, банка с детским питанием.

– И вот, – рука нащупала в сумке один из оставшихся конвертов, сунула девушке в руку.

Девушка, не понимая, что с этим делать, держала его беспомощно в руке поверх люльки. Люльку она по-прежнему тесно прижимала к груди. Оттуда слышалось недовольное сопение.

Ирина вынула из ее пальцев конверт, показала девушке.

– Это тебе. На первое время, должно хватить. Спрячь получше.

В зеленых глазах (Ох, а она ведь тоже красотка, как и малышка. То есть наоборот, конечно.) мелькнула искра понимания. И одновременно испуга.

– Да что вы! Да вы и так! Спасибо, не надо, я справлюсь.

– Молчи, некогда! – Цыкнула на нее Ирина, нашаривая в сумке телефон. Ей пришла в голову очередная толковая мысль. Да где же этот чертов аппарат?

Трубку сняли быстро, с первого же гудка.

– Дмитрий Сергеевич, – чуть задыхаясь, выдохнула Ирина. – Это Ирина. Ваша девушка, да – Марина? Ну да, она нашла меня. Я все ей отдала. И прошу вас – вы тоже ей все отдайте. Я ей скажу, она к вам подъедет. Спасибо. Я думаю – это будет самый лучший вариант. Для всех.

Сунув телефон ничего не понимающей Марине, Ирина быстро проговорила:

– Тут номер, позвонишь доктору, Дмитрий Сергеевичу, съездишь к нему, в роддом, он там тебе передаст... От меня. И не вздумай отказываться, это для девочки. Счастья вам.

Повернулась, побежала – и как раз успела вскочить на подножку трогающегося поезда.

Поезд мерно стучал колесами, убегая из темноты в темноту и оставляя там, позади, прошедший день, ненужный город, несостоявшуюся жизнь. Впрочем, почему несостоявшуюся? Она состоится, эта жизнь, просто отдельно от нас, и мы о ней больше ничего не узнаем... И непонятно, хорошо это, или плохо.

Ирина сидела в своем купе. Хорошо хоть, что одна, а то еще толклись бы рядом какие-то чужие люди, чавкали бы, храпели, общаться бы пришлось, в душу, того и гляди, начали бы лезть со своими посторонними проблемами, и так больше суток. А на ней, на душе, и без того, в общем, как-то пакостно. Хотя, если так разобраться, отчего? Ничего же не произошло, если пристально-то поглядеть. То есть просто, буквально, ни-че-го, тем более уж – ничего плохого. И мир в собственной семье не нарушен, и девочка осталась с матерью, вот только денег князевых поубавилось, да... В общем, получается, скаталась низачем на край света за чужие деньги, всего и делов. Глупо? Да. Но плохо? – Скорее, все-таки нет. Можно и с другой стороны поглядеть – так романтично, такое приключение. Разве что... Только собственная никчемность стала яснее, вот, наверное, в чем главная-то беда. Так можно было списывать все на благородный душевный порыв – усыновить, возместить, а так оказалось, что, как до дела дошло, так и в кусты... Хотя и это тоже не совсем верно, не драться же было с этой Мариной, да и потом, она действительно родная мать. Нет, это правильно все. Отчего только внутри так тошно, да и под ложечкой сосет...

Между прочим, говоря о которой... А не пойти ли и в самом деле поесть? Когда это, кстати, было последний раз? Ужина никакого точно не было, да и обеда что-то не припоминается... Вот вам и ответ, почему под ложечкой сосет... А ты поешь, поешь – глядишь, и полегчает.