ПАРИЖ

Город подоблачный, город, простертый на склонах Нашего опыта. Ты нам восклицаешь в пылу: Что похваляетесь? Разве, как воды в затонах, Не затопляет вас вечер у Порт Сен-Клу? Про корабли, про морские глубины твердил тебе внятно Голос какой-то; в мерцанье твоих фонарей Вдоль по каналу текли нефти цветастые пятна С трупами рядом — дорогою ночи, дорогой морей. Кто откреститься бы мог, когда черные очи Жерара Вдруг посылали привет в переулках твоих! Магия рук, волшебство на вечерних Бульварах… Я их сжимал, эти руки… Я поплатился за них… Ночью однажды ты был пробужден. Оседлав колокольни, В желтых штандартах призрак скакал ледяной. Над горизонтом твоим стояло, как шторм, беззаконье И в леденящей ночи на тебя надвигалось стеной. Багрово текли времена. Глаза твои хмуро следили За сапогами вояк в броне и крови. Завоеватели волю твою пробудили. И растворялись туманы над Иль Сен-Луи. Словно истерзанный зверь, что ушел от погони, Ты притаился и ждал, чтоб окончился гон, Стиснув страданье свое, как оружье сжимают ладони. Жанна! Доспехов ее был слышен трагический звон. И на Бельвиль, когда час уходил предзакатный, С сумраком вместе ложилась корявая тень От кулаков. И знамен трепетали огромные пятна. И начиналась безмолвная битва за завтрашний день. Тени дырявые, пулей пробитые стены, Тени Бельвиля и тени Сент-Антуан! В утреннем свете уже от страха рыдает измена. Галльский петух трижды кричит сквозь туман. 1944 Перевод Д. Самойлова.

ЭПИТАФИЯ ГЕРМАНСКОМУ СОЛДАТУ

15 октября 1944 года штабс-фельдфебель Фишер взорвал склад боеприпасов германской армии близ Лориента и стрелял в подоспевшие части СС, пока не был убит.

Вот парашюты в небе зацвели. Плывут на смерть орудий корабли. Под знаком рун на сбор идут войска. И смех горгон — как пушечный раскат. Чужая кровь. Чужой войны закон. Чужое поле топчет мертвый конь. Это двух песен славная земля, Здесь в рог трубил племянник короля. Скажи, Европа, ты еще жива ли? Какие кузни цепь тебе ковали? В ночи германской слышен твердый шаг, В глаза солдатам смотрит мертвый мак. Германия, суровая отрада, — Старинных песен ей уже не надо… Пусть грянет выстрел над полком моим, Как безутешный белый серафим! Пусть ангел смерти вам посмотрит в очи, Вам, прятавшим под руной сердце волчье. Пусть две страны услышат в темноте Пароль и отзыв: Freiheit — Liberté! 1944 Перевод Г. Ратгауза.

БАЛЛАДА О ДАМЕ НАДЕЖДЕ

Хозяйка сна, подруга эшафота, Предсмертный хрип, веселая сестра Голодных толп, наркоз, полудремота, Сиделка возле смертного одра, Последний хворост в пламени костра; Когда сердца дрожат в ознобе страха (Чадит заря, а на рассвете — плаха), Тогда деревенеющий язык Зовет тебя, магическая пряха, Надежда — королева горемык. В дремучем мире дьяволов и змей Ты призрачна, светла и невесома. Прислушалась ты к жалобе моей: Двенадцать бьет… Полночная истома… Я за тобой из города, из дома В багровую безбрежность побреду. Прости… Ты знаешь: я попал в беду, Распят и колесован… В смертный миг Приди, прильни ко мне… В жару, в бреду… Надежда — королева горемык. Ты в жажде — утоление желанья, Ключ — пред тобой раскроется стена. Святая смесь предчувствия и знанья. Убита вера, правда казнена. Ты ненавидишь, ты любви полна. Ты, нищенка, гонимая жестоко, Вдруг вспыхнешь красным заревом с востока, И будит спящих петушиный крик. То пропадешь, то вынырнешь до срока, Надежда — королева горемык. ПОСЫЛКА Тебе мы служим верно, без упрека. Ты — лед и пламень. Ты горишь высоко. Ты прошлое. Ты — будущего лик. Ручей, в пустыне спрятанный глубоко. Надежда — королева горемык. 1947 Перевод Л. Гинзбурга.

ПОРА ЧУДЕС

Пора чудес прошла. И лампы дуговые Померкли за углом. И стали отставать Часы. Пугают нас их звоны роковые. Все кошки ночью стали серыми опять. Купцам и храбрецам пришла пора смириться. Как душен этот стих! Вскрик вспыхнул и исчез. Приметы стен твердят и уверяют птицы: «Умчалась молодость. Прошла пора чудес». Ах, было время поцелуев, клятв, печали. Оружье заперто, а смерть отворена. И на закате сладком ласточки кричали. Забыт насущный хлеб, надежда лишь нужна! И те полуслова, чей звук во тьме чуть слышен, Неясны были нам, как вещий бред волхва. Все помнится: «Когда мы пели время вишен!..» Как пахла горечью тумана синева! Еще мне помнится коварный путь позора. Перед броском — колючей проволоки стыд. И правда в пелене туманных слов фразера. И с фау в сотый раз был начат алфавит. Оружье тех, кто прав, тогда от слез мерцало. Потом ладью любви сгубила глубина. Еще в моих ушах сирена скрежетала, Когда был допит страх с остатками вина. Смысл старых книг легко усваивали дети. Нож, вспыхнув на столе, светился горячо. И вечером душа дышала, как в клозете, Поимкою убийц шикарных. И еще Немало горьких клятв припомню об отмщенье… Лёт диких лебедей мне слышится вдали. Кровоточат слова. Возможно ль возвращенье? Прошла пора чудес. И годы зря прошли. Франкфурт-на-Майне, 1947 Перевод Д. Самойлова.