УМУДРЕННЫЙ ЖИЗНЬЮ

Умудренный жизнью, вдохновленный тем, что совершается сейчас, песни я слагаю, как влюбленный, о земле, о времени, о нас. О земля!.. Юнцом я все земное оттолкнул когда-то и забыл. Страшно, если смерть придет за мною прежде, чем прощенье заслужил. Чуть в ночи смежаю веки сонно — к ней, к земле, стремлюсь я в забытьи. И, забыв мучения свои, песнь о ней я буду петь в ладье Харона. Перевод В. Топорова.

МИР ПРЕКРАСЕН

Мир прекрасен, я видел мир. Видел море и слышал сушу в летний зной и в зимнюю стужу, в городе жил я с окошком в сад и в пустыне, где смерчи свистят, и мир прекрасен, я видел мир. Видел, как люди спят, просыпаются, видел, как плачут и как утешаются, как по утрам на работу спешат, как, усталые, валятся с ног, видел, как плачут, как утешаются, живут — или только так называется, встают — и в толпу, где любой одинок, и ночью, усталые, валятся с ног (ведь каждый изверился, изнемог). И все же, собравшись с силой, встают, и руки — натруженные, работящие, — робея, но твердо друг другу дают, и снова становятся злыми, упорными, и нет им покоя, пока над горнами не запылают, как пламя, знамена и пламя знамен не возглавит колонны. Перевод В. Топорова.

АВГУСТОВСКИЙ ВЕЧЕР

Серебряный серп луны косит в поле траву. Из леса прыгнул ко мне ветерок — малыш, жеребенок жемчужно-серый, а за ним, как могучий конь, тяжко бьет копытами ночь, и бубенец на гривастой шее будит меня от сна. Перевод Н. Локшиной.

ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ

Как долго сердцу моему еще уметь и мочь, взмывая жаворонку в лад? Где нас настигнет ночь? Как долго сердцу моему из сердца рваться прочь и песни лить, как водопад? Где нас настигнет ночь? Как долго сердцу моему (не пробуй, не пророчь) лететь сквозь годы наугад? Где нас настигнет ночь? Я беден стал, я так устал, мне лет не превозмочь. А песня прочь уйдет сама, едва настанет ночь. Но жадно я ищу рукой покой любимых рук… Ты знай, что песнь моя с тобой, раз ты со мной, мой друг. Перевод Н. Григорьевой.

НОВЫЙ ОДИССЕЙ

К вечеру чащей застлала мое лицо легкая лодка луны. Из тысячи снов и догадок ушло мое сердце в ее серебристую даль. Куда? Ради странствий, вечного поиска, ради ненасытности сумбурных открытий; нигде не остановиться, ни с чем не сжиться, — бездеятельным Одиссеем без Итаки? Но если и впрямь это мой жребий, — вплоть до бесславной кончины — о, без устали слушать сирен я готов и спорить с одноглазым кровожадным циклопом. Ведь и у них когда-нибудь, на рассвете, вспыхнут сердца — и тогда расплавленный огненный поток изольется в пропасть и зло застынет, навеки окаменев. Перевод В. Топорова.

ВЕЧЕР В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ

Чуть над городом смеркается, мне словно раковину к уху поднесли, и я слышу, как шумит в тишине то ли море, то ли буря вдали. Я стою на перекрестке, во тьме, и темны еще фонарные столбы. Мимо — люди… Что у них на уме? А на лицах у них — печать судьбы. Крадучись тенями, таясь, словно их подстерегла пустота… Лишь влюбленные, за руки держась, входят без стыда в ночные врата. Перевод В. Топорова.

ЭПИЛОГ

Если я вернусь однажды к истокам дней моих, в глубину лесов, в древний край туманов, по моей родной земле я буду тосковать. Я не найду покоя нигде, возненавижу могильный прах, что захочет ко мне подольститься. И с подснежником первым я взойду на лугу, на проталине желтой; я с кротами вместе взрою землю надо мной. Если я вернусь однажды к истокам дней моих, я пойму, что стал чужим там навеки. Перевод Г. Ратгауза.

АНДАНТЕ

Тихо поскрипывают половицы. Яблоки в буфете перезрели. Ноты, как призраки, запестрели. Как хорошо за игрой забыться! «Эрбар» вороньего лака и красный блеск свечей в золотых шандалах. Вспыхнуть, промчаться средь листьев палых нотой неясной… Яблоком, долгий июльский свет пылко и пышно в себя впитавшим, яблоком, в бурю на землю павшим… И пусть остальные кладут в буфет, только о нем прозвучат стихи — канувшем, сгинувшем в мраке полночном. Ну, а налившимся, спелым и сочным в мире найдутся и так едоки. Перевод В. Топорова.