Одна наша рота на румынском фронте при братании украла у зазевавшихся немцев пулемёт. Спохватились немцы — и стали стрелять по каждому, хоть и показывали им мешочки с сахаром.

В Заамурской дивизии пехотинцы предупреждают офицеров арт-бригады: если один раз откроют огонь по немцам — переколют их всех.

Даже и в гвардейских корпусах пехотинцы стали перерезать телефонные провода артиллерийских наблюдательных пунктов, грозят поднять артиллеристов на штыки, если будут стрелять по немцам. Не дают открывать и пулемётного огня.

А есть дивизии, где и шрапнелью покроют братания — и ничего.

Суд полкового общества офицеров постановил удалить из полка одного из своих за недостойное поведение. Этот офицер кинулся к солдатам, призывая заступиться за него: он страдает за то, что защищал солдатские интересы. Солдаты разбушевались — их еле успокоили. А уж офицера, конечно, оставили в полку.

В Пятигорском полку, одном ещё из лучших по дисциплине, выставили красное знамя: „Мир во что бы то ни стало!” Офицер — разорвал это знамя, после чего ему пришлось бежать и скрыться в штабе армии. Целую ночь группы солдат-пятигорцев разыскивали его по Двинску.

Усвоили: „мир без аннексий” — значит не наступать. Теперь и командиры вынуждены так: „Война до победного конца, без аннексий и контрибуций.”

Большевики обычно — в задних рядах митинга, там и поддают жару. Записывайтесь все в большевики — и езжай куда хочешь! Бросим фронт всей дивизией — и пойдём делить землю!

— Зачем же мы царя свергали? — на кой чёрт нам война?

А другие:

— Штык против немцев, а приклад против внутреннего врага!

Солдаты так: „До осени, пока тепло, постоим, посмотрим, что будет, — а там и по домам.”

В 16 кавалерийской дивизии у Стохода, куда прибыло много необученного пополнения, уже изрядно разложенного, составили из него стрелковый полк, добавив из эскадрона спешенных, отдавших коней в артиллерию. Когда пришёл им приказ выступать на позиции — собрался громадный митинг со многими требованиями, в частности — выдать каски. Кавалеристы, сохранившие дисциплину, кричали им: „Не срамить дивизию! Мы вам — свои котелки на головы вместо касок!”

Эскадронный комитет 5 Литовского уланского полка с фронта послал офицера в Петроград: узнать на месте, что такое большевики и почему Временное правительство до сих пор не повесило Ленина.

В Аккермане во время смотра командир пехотной бригады генерал Камберг был обвинён солдатами в предательстве: будто в бою на Огинском канале он со своего наблюдательного пункта руководил стрельбой немцев по нашим войскам, и посылал лучших офицеров в опасные места, а брат его — генерал германской армии! Сорвали с него погоны и арестовали. А Камберг и вообще не руководил тем боем, и нет у него брата в Германии, и сам он латыш.

Уже и в Особую (гвардейскую) армию проникла пропаганда мира, и есть случаи смещения командиров, даже полковых.

В Преображенском полковом комитете один из новоприбывших маршевиков резко поставил: а что делал генерал Кутепов 27-28 февраля в Петрограде? не он ли стрелял там в народ? Офицеры, члены комитета, запротестовали, что выйдут в отставку. Бывший писарь государевой роты Иван Беговой, учитель и эсер, ответил: „Кутепов — не наш, но он нам нужен. Нельзя упрекать человека, что он поступал по совести. С ним не пропадёшь.” И старые солдаты поддержали.

В лейб-гвардии Московском полку одним апрельским вечером солдаты вдруг подтянулись, взяли цинки с патронами, винтовки, стали к бойницам — и зорко простояли всю ночь без понуждения, ничего не объясняя. Командир 8-й роты штабс-капитан Ласк удивился и порадовался их образумлению. А через день офицеры узнали: в тот вечер из полкового комитета было передано по ротам предупреждение: ночью офицеры уйдут к немцам, а те после этого атакуют нас.

4 мая на ст. Видибор солдаты-пехотинцы арестовали начальника Сводной казачьей дивизии генерала Краснова — на глазах его 16 и 17 Донских полков, и те не помешали. Стреляя вверх, под конвоем повели генерала в местный комитет, а там обвинили, что он, ради помещиков и иностранных капиталистов, хочет продолжения войны, — и в обвинителях был казак 17 Донского полка Воронков. Заявив, что Видиборский комитет выше Главнокомандующего, — под конвоем же отправили генерала в Минск, чтобы судить в каком-то трибунале. Но в Минске конвойные растерялись, Краснов через коменданта станции дал знать генералу Гурко — и тот немедленно освободил Краснова и отправил назад в свою дивизию.

В прифронтовой местности Советы солдатских депутатов охотно слушают всяких доносчиков из частей и отдают приказы об аресте офицеров. Арестовали полковника — полковой комитет ходатайствует отпустить, без него не можем.

В конце апреля на Северном фронте у станции железной дороги тайной пулей был убит начальник дивизии генерал-майор Карцев.

В тыловых частях упал уход за лошадьми: не чищенные, почти не кормленные.

— Лошадь — тварь Божия, кто её чистит? В деревне мы никогда не чистили, а жили же. То — панская выдумка.

Постановили в комитете сократить число дневальных; да и те спят. Обозники — не стриженные, не мытые, заспанные, вялые. Непрерывные сон, безделье, иногда митинги.

И тем невыносимей, бессмысленней сидеть на фронте, ничего не робя: весна идёт! Хозяйственные мужики с изболел ой душой ходят между комитетом и штабом:

— Явите Божескую милость, господа полковники, отпустите. Уж и пора посевная скоро пройдёт.

В медицинской комиссии тоже теперь сидят и рядят представители комитета.

Из частей уезжают и с таким письменным поручением: „узнать, что в такой губернии делается, а приехать — рассказать”. Или — „за книгами, за газетами”, даже — „за карандашами”. Любой ротный писарь может выдать такую бумажку: „этого революционного солдата нигде не задерживать, снабжать довольствием, имеет право везти с собой оружие”.

А без всякой „бумаги” многие ещё опасаются дезертировать.

В начале мая всю гвардию из-под Луцка двинули походом под Тернополь, для участия в предполагающемся наступлении 11 армии. Весь путь гвардейцы не только не соблюдали строя, но разбредались по полям и задерживались группами в попутных сёлах. В некоторых ротах по требованию солдат были наняты подводы — перевозить их ранцы: солдаты не желали их нести... Одна рота потребовала подвод и под винтовки: нести их жарко, а противника близко нет. И упрекали тех офицеров, которые не шли пешком, а ехали верхом.

Под Почаевым была трёхдневная стоянка. Тут прибыла депутация завода „Парвиайнен” и вручила Московскому полку красное знамя, расшитое золотом. Устроился при том большой митинг, со многими речами против войны и в прославление революции, чьи завоевания только и надо защищать. (Потом знамя сдали в обоз.)

В Балтийском флоте многие офицеры под угрозой расправы должны были сами списаться с кораблей или бежать. В несколько недель флот лишился четверти офицерского состава и потерял боевую мощь.

В Кронштадте власть Временного правительства совершенно отсутствует. Никакого „двоевластия” — признаётся только петроградский Совет, да и то условно. 21 апреля на кронштадтском Совете предлагали (всё же не приняли) резолюцию: сместить всё Временное правительство, целиком.

Другой раз, на поздневечернем заседании Совета какой-то приезжий солдат жаловался: „Вот, у вас вольно, а нас на фронте держат.” Совет пришёл в негодование, тут же избрал делегацию из матросов, солдат и рабочих: сейчас же, этой ночью, выезжать в ту армию и навести там „новый порядок”, вплоть до ареста командного состава. Но всё-таки легли спать. Утром поехали в Петроград, взять там мандат от ИК, — им отказали, долго убеждали.