— Я… не осудите, пожалуйста. Только для того, чтобы передать его…

— Это меня не интересует. Отвечайте лишь на вопросы. Значит, вы его поймали. Хотели сюда привезти. Кто его связал?

— Лесничий Пушкаш.

— По вашему приказанию?

— Да.

— Потом вы, конечно, распорядились привязать его к конскому хвосту.

— Он не хотел идти, изволите видеть. Повалился на землю, и мы не могли с ним справиться. Но мы не обижали его.

— Разумеется. Это и видно, — вставил Надьреви.

— Потом вы привезли его сюда, заперли в сарай. Долго собирались вы его здесь продержать? Что вы вообще намеревались с ним делать?

— Только до прихода жандармов, не взыщите, пожалуйста.

— До прихода жандармов. Из-за двух-трех сухих веток… Где же наконец вода?

Принесли и воду, и чистое тряпье. Одна из женщин обмыла и перевязала Шуньо окровавленные руки.

— Надо бы показать цыгана врачу, — шепнул Андрашу Надьреви.

— Это уж его дело, — довольно равнодушно отозвался молодой граф.

— Не мешало бы составить судебно-медицинский протокол, — пробормотал Надьреви.

Но слова эти слышал только Крофи, который бросил на учителя убийственный взгляд.

— Ваше сиятельство, куда же мне теперь с этим идти? — встав на ноги и выпрямившись, довольно смело заговорил цыган и поднял руки. — Где искать виноватого?

Андраш молчал.

Тут к сарайчику подошли трое цыган. Узнав о беде, приключившейся с их товарищем, они решили помочь ему, если еще не поздно. Ведь они слышали, что Шуньо, привязанного к конскому хвосту, приволокли на хутор; может быть, он уже и не дышит. По пути из леса они нашли клочья его одежды и, подобрав, принесли с собой.

— Ну и наглый народ эти цыгане! — вырвалось у Крофи. — Проходимцы, даже сюда не побоялись явиться, — возмущался он.

— Добрый день, — окинув всех взглядом, заговорил один из цыган, стройный, красивый парень.

Он держался спокойно, смело и теперь не сводил глаз с Андраша.

«Вот он сразу понял, к кому следует обращаться», — подумал Надьреви.

— Что вы хотите? — спросил молодой граф.

— Мы пришли за нашим Шуньо. — И красивый цыган указал на своего товарища. — До нас дошел слух, что его привязали к лошади. Хоть он ничего и не сделал.

— Молчи! — возмутился его смелостью Андраш.

Цыган говорил на хорошем венгерском языке без всякого акцента.

— Хоть он ничего и не сделал! — повторил парень.

Два других цыгана, постарше, кивнули, подтверждая его слова.

— Я вижу, руки у него перевязаны. Вижу, какое у него лицо. Хоть он ничего и не сделал. Кто так расправился с тобой? — спросил у Шуньо молодой цыган, а сам посмотрел на Крофи, так грозно блеснув черными своими глазами, что можно было испугаться.

Он держал в руке шляпу, его густые черные волосы падали на лоб; когда он говорил, зубы сверкали.

Два других цыгана стояли взволнованные, не произнося ни слова. Наступило короткое молчание, точно все растерялись; никто не знал, что сказать, тем более, что делать. Вдруг стоявший позади седой бородатый цыган загудел тревожным басом:

— Пусть черви сожрут мясо у того, кто это сделал с тобой, Шуньо. Пусть отвалятся у него руки и ноги! Пусть вытекут глаза из глазниц, как сопли из носа. Пусть вороны склюют мясо с костей. Пусть крысы выгрызут ему кишки. Пусть отсохнет у него язык…

— Замолчи, Вазуль! — махнул ему рукой красивый цыган. — У него отвалятся руки и ноги, выклюют птицы его сердце. Сгниет он весь. — И он смотрел на Крофи, прямо ему в глаза.

— Довольно! — Лицо у Андраша залилось краской смущения. — Нечего ломать здесь комедию. Ступайте с богом и заберите вашего Шуньо. — Потом, обернувшись, он гаркнул на столпившихся женщин и детей: — Убирайтесь отсюда! Это вам не цирк! Сейчас же проваливайте! Пошли вон!

Возле сарайчика остались молодой граф, Надьреви, приказчик и два цыгана.

— Поехали домой, — посмотрев на часы, сказал Андраш учителю; затем, напустив на себя строгий вид, обратился к цыганам: — Уходите. Можете забрать вашего Шуньо, но предупредите его, чтобы больше не воровал.

— Шуньо не воровал, — покачал головой молодой цыган.

— Вы, приятель, слишком много болтаете языком, — бросил на него раздраженный взгляд Андраш. — Еще не крал, но хотел украсть. Его поймали с поличным.

— Пустяки. За это нельзя привязать человека к лошади. Мы тоже люди.

— Идите же, идите.

— К кому нам обратиться с жалобой? Кто нас рассудит?

— Это уж ваше дело.

— Мы пойдем в жандармерию и в суд.

— Идите, куда хотите. Донесите на виновника. Вот его имя, пожалуйста: Барнабаш Крофи, приказчик в имении. Пожалуйста. А здесь вам больше нечего делать.

— И донесем, — сказал напоследок старик цыган. — Мы донесем. Пойдем к начальнику жандармерии.

— Не болтай зря, — одернул его молодой цыган. — Что толку нам куда-нибудь обращаться? Ты же видишь. — Он бросил уничтожающий взгляд на приказчика и погрозил ему пальцем: — Но за это… — Он не договорил.

К усадьбе лошади шли шагом. Андраш и Надьреви обсуждали случай с цыганом.

— Я же говорю, ужасный негодяй этот Крофи, — кипел негодованием учитель.

— Когда-нибудь он поплатится, — сохранял полное спокойствие Андраш. — Найдется разбойник, который всадит в него нож. В нашем краю встречаются такие человеколюбцы. — И он лукаво улыбнулся.

— А как он врал! Как извивался! На щекотливые вопросы вовсе не отвечал. Отъявленный негодяй!

— Видите, меня ему не удалось провести. Услышав во дворе стоны, я сразу понял, что господин Крофи опять сотворил какое-нибудь свинство.

— Свинство! Слишком мягко сказано. Скорей, наверно, вопиющую, возмутительную подлость. Так жестоко поступить с человеком! Даже если это цыган. Я говорю это, конечно, лишь принимая во внимание, что, по мнению некоторых, человек человеку — рознь.

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре. Он струсил. Осип даже. Вы еще не слыхали, как он орет на батраков. Смех берет, на него глядя. Карлик и с таким пронзительным голосом!

— Негодяй, подлец, крикун проклятый. Разумеется, он кричит, раз ему позволяют.

— Он кричит, наверно, именно потому, что маленького роста. Если бы пищал, то его бы не боялись.

— А почему его должны бояться?

Не ответив на этот вопрос, Андраш довольно добродушно продолжал говорить о приказчике:

— Посмотрели бы вы на него, когда он объясняется с моим отцом. Укорачивается сантиметров на десять, крякает, и голос у него становится тонкий, как у больного каплуна. Не очень-то он умеет кукарекать.

— Негодяй, убийца.

— Но хороший приказчик. У него люди работают. — Надьреви слушал, нахмурившись. — Вы, конечно, считаете, что с батраками надо обращаться деликатно. Милый Янош, будьте так добры, задайте корм лошадям, если вам не трудно.

— Вы шаржируете. Но, в сущности, да, надо относиться к ним с уважением.

— Да, да. Вот бы разок для пробы поручить вам наладить какую-нибудь работу. Люди не только не стали бы работать, но еще и смеялись бы над вами и вашим политесом.

— Лишь потому, что это было бы им в новинку.

— Нашелся один помещик, который пытался так делать. И потерпел неудачу. Здесь нужен такой человек, как Крофи. Проверено опытом.

— Неужели вы собираетесь защищать приказчика? — с удивлением посмотрел учитель на Андраша. — Простить ему преступление?

— Нет. Пусть сам дьявол его защищает. Мягко говоря, он переусердствовал.

— Слишком мягко. Так говорить даже стыдно.

— Ну, ну… Расстрелять мы его не можем. Не имеем права.

— Судя по всему, Крофи не понесет никакого наказания.

— Это зависит… — в нерешительности начал Андраш.

— От чего? Не совсем понимаю.

— Во всяком случае, я расскажу о происшедшем отцу.

— И что?

— Остальное уже будет от него зависеть. Приказчику несомненно зададут хорошую головомойку.

— Головомойку? За истязание человека? За такую подлость?

— Должно быть. Не знаю.

— Всего-навсего! Отчитают его! А ему все нипочем. Опять выместит гнев на каком-нибудь горемыке.

— Один горемыка выместит гнев на другом. И если никто не попадется ему под руку, то на быке или собаке. Стегнет концом хомута по носу Бугая. Или пнет в бок Жучку. А не то своему сынишке даст подзатыльник. Так-то. Вы что, знаете, как с этим бороться?

— Короче, приказчику намылят голову. Чтобы он стал чистеньким, верно?

— Головомойкой, возможно, не ограничатся. Да и не важно, какое наказание его ждет, ведь такой человек рано или поздно плохо кончит. Вы хорошо рассмотрели парня, ходатая цыган?

— Да. Ничего особенного я в нем не нашел. Правда, красивый парень.

— Вы не обратили внимания на его глаза? Взгляд?

— А что? Крофи выдержит несколько уничтожающих взглядов.

— Но у него, так сказать, многообещающий взгляд. Вы, конечно, считаете, что цыганы тоже хороший народ. Немного попрошайничают, потом играют на скрипке и флейте. Вы не слышали еще, не читали об их грабежах и убийствах? Тута Балог для вас пустой звук?

— Да. Но убийца остается убийцей, цыган он или нет. Разные бывают убийцы, встречаются и кроткие цыганы.

— Конечно. Например, ходатай, старик цыган или еще какой-нибудь болтун.

— Что же остается им делать?

— Об этом пусть думает Крофи. Я только заметил, что парень вел себя очень нагло, и мне не терпелось…

Андраш умолчал о том, что ему не терпелось сделать. Подстегнув лошадей, он натянул потуже вожжи, словно целиком захваченный быстрой ездой. Надьреви имел возможность поразмыслить над последними словами молодого графа. Что же не терпелось ему сделать? Разумеется, расправиться с цыганом. Ведь тот осмелился раскрыть рот. А это недопустимо. Надо молчать. Почтительно и смиренно. И ждать, пока улыбнется судьба. А теперь ждать правосудия. Граф Берлогвари выступит в роли верховного судьи. Он вынесет приговор приказчику Крофи. Намылит ему голову. Или, если уж очень разгневается, то, наверно, пошлет его ко всем чертям. Но Крофи уберется не ко всем чертям, а в другое поместье, чтобы опять истязать батраков. Вопить на тамошнего Варгу: «Вонючий мужик, висельник, я тебя вышвырну, прогоню, к конскому хвосту привяжу и протащу вокруг хутора, если в моем присутствии не будешь стоять как вкопанный, а потом прыгать, как заяц».