АЛЬБЕР САМЕН

224. КОНЕЦ ИМПЕРИИ

В просторном атрии под бюстом триумвираАркадий, завитой, как юный вертопрах,Внимает чтению эфеба из Эпира…Папирус греческий, руки предсмертный взмах —Идиллия меж роз у вод синей сапфира,Но стих сюсюкает и тлением пропах.Вдыхая лилию, владыка полумираЗастыл с улыбкою в подведенных глазах.К нему с докладами подходят полководцы:Войска бегут… с врагом уже нельзя бороться,Но императора все так же ясен вид.Лишь предок мраморный, чело насупив грозно,Затрепетал в углу, услышав, как трещитКостяк империи зловеще грандиозной.

225. НОКТЮРН

Ночное празднество в Бергаме. Оттого ли,Что мягким сумраком весь парк заворожен,Цветам мечтается, и в легком ореолеХолодная луна взошла на небосклон.В гондолах медленно подплыв к дворцу Ланцоли,Выходят пары в сад. За мрамором колоннОркестр ведет Люли. При вспышках жирандолейБал открывается, как чародейный сон.Сильфид, порхающих на всем пространстве залы,Высокой пошлостью пленяют мадригалы,И старых сплетниц суд не так уже суров,Когда, напомнивши о временах Регентства,Гавотов томное им предстоит блаженствоВ размеренной игре пахучих вееров.

ФРАНСИС ЖАММ

226.

Зачем влачат волы тяжелый груз телег?Нам грустно видеть их покуренные лбы,Страдальческий их взгляд, исполненный мольбы.Но как же селянин без них промыслит хлеб?Когда у них уже нет сил, ветеринарыДают им снадобья, железом жгут каленым.Потом волы опять, в ярем впрягаясь старый,Волочат борону по полосам взрыхленным.Порой случается, сломает ногу вол:Тогда его ведут на бойню преспокойно,Вола, внимавшего сверчку на ниве знойной,Вола, который весь свой век послушно брелПод окрики крестьян, уставших от труда,На жарком солнце — брел, не зная сам куда.

227.

Послушай, как в саду, где жимолость цветет,Снегирь на персике заливисто поет!Как трель его с водою схожа чистой,В которой воздух преломлен лучистый!Мне грустно до смерти, хотя меняДарили многие любовью, а одна и нынче влюблена.Скончалась первая. Скончалась и вторая.Что сталось с третьей — я не знаю.Однако есть еще одна.Она — как нежная луна. В послеобеденную поруМы с ней пойдем гулять по городу —Быть может, по кварталам богачей,Вдоль вилл и парков, где не счесть затей.Решетки, розы, лавры и воротаСплошь на запоре, словно знают что-то.Ах, будь я тоже богачом,Мы с Амарильей жили б здесь вдвоем.Ее зову я Амарильей. ЭтоЗвучит смешно? Ничуть — в устах поэта.Ты полагаешь, в двадцать восемь летПриятно сознавать, что ты поэт?Имея десять франков в кошельке,Я в страшной нахожусь тоске.Но Амарилье, заключаю я,Нужны не деньги, а любовь моя.Пусть мне не платят гонорара дажеВ «Меркюре», даже в «Эрмитаже» —Что ж? Амарилья кроткая мояУмна и рассудительна, как я.Полсотни франков нам бы надобно всего.Но можно ль все иметь — и сердце сверх того?Да если б Ротшильд ей сказал: «Идем ко мне…»Она ему ответила бы: «Нет!Я к платью моему не дам вам прикоснуться:Ведь у меня есть друг, которого люблю я…»И если б Ротшильд ей сказал: «А как же имяТого… ну, словом, этого… поэта?»Она б ответила: «Франсисом ЖаммомЕго зовут». Но, думаю, бедаБыла бы в том, что Ротшильд о такомПоэте и не слышал никогда.

228. ЗЕВАКИ

Проделывали опыты зевакиВ коротких панталонах, и шутникМог искрой, высеченною во мраке,Чудовищный баллона вызвать взрыв.Взвивался шар, наряднее театра,И падал в ахающую толпу.Горели братья Монгольфье отвагой,И волновалась Академия наук.