166. НАПОЛЕОН III

Свершилось! От стыда должна бы зареветь.Приветствуя тебя салютом, пушек медь!Привыкнув ко всему подкрадываться сзади,Ты уцепился, карл, теперь за имя дяди!Самовлюбленный шут, устроив балаган,Ты в шляпу Эсслинга втыкаешь свой султан,Наполеонов сон тревожа в тьме могильной,Ты пробуешь сапог напялить семимильныйИ, жалкий попугай, расправивши крыла,На свой насест зовешь Аркольского орла!Терсит уж родственник Ахилла Пелиада!Так вот к чему вела вся эта Илиада!Так это для тебя вставал на брата братИ русские войска гнал пред собой Мюрат?Так это для тебя сквозь дым и огнь орудийНавстречу смерти шли, не дрогнув, эти людиИ, кровью напоив ненасытимый прах,Слагали голову в эпических боях?Так это для тебя — уже теряя силы,Весь материк дрожал от поступи Аттилы,И Лондон трепетал, и сожжена Москва?Все, все для твоего, о карлик, торжества:Чтоб мог ты, внемля лесть Фьялена, Маскарильи,Развратничать в кругу придворной камарильи,Чтоб в луврских оргиях делил с тобой угарРазгульных пиршеств Дейц иль господин Мокар?Так это для тебя — по киверам, папахамПронесся грозный смерч? Погиб под РейхенбахомДюрок? Сражен ядром при Вáграме Лассаль?Так это для тебя — безмерная печальВставала призраком со снежных перепутий?Картечью Коленкур настигнут был в редуте,И гвардия легла костьми под Ватерло?В тот самый час, когда, огромное крылоВлача по насыпям могильным и курганам,Нам обнажает ветр на каждом поле бранномНесчетных черепов зияющий оскал, —По славным поприщам ты бродишь, как шакал,И именем чужим орудуешь, пройдоха!И вот уж щелкает в руке у скоморохаБич, всех властителей земных повергший ниц,И солнцевых коней — Маренго, Аустерлиц,Мондови, Риволи, — позоря их возницу,В свою впрягаешь ты, ничтожный, колесницу!

167. ВЕРГИЛИЙ, БОГ…

Вергилий, бог, едва не ставший серафимом,Подчас венчает стих лучом неизъяснимым —Ведь он еще в те дни в наш кругозор проникИ пел, когда Христа был слышен детский крик.Ведь он из тех, кого касалось языкамиС востока дальнего прорвавшееся пламя.Ведь он из тех, кого на горней высотеЗлатил, забрезжив, день, рассветший во Христе!Так вифлеемская заря, еще незрима,По воле божией чело светлила Рима.

168—172. НИСХОДИТ ЖИЗНЬ МОЯ…

1Нисходит жизнь моя уж в сумрак гробовой, И мне доступней смысл вещей потусторонний:Прекрасней праведник, поверженный судьбой;Обожествленье солнц — когда они на склоне.Брут, падая на меч, Катона не дивит;Мор, помня Фрозия, не думает спасаться;Сократ, кого поит цикутою Анит,Мешает ли Христу блаженно улыбаться?Тупой и суетный, мимо идет народ.Лишь собственное нам ужасно осужденье,И совесть чистая, лаская нас, даетСияние душе и плоти очищенье.Над горькой бездною я умиротворен.Люблю сей дикий шум — безбрежности начало;Ловлю и говор волн, и ночью ветра стон,И отдаюсь всему, что скорбью в них звучало.2Нам нужен хоть один, кто б молвил: я готов —Родная Франция, я жертвую собою!Чтоб совести в сердцах еще не умер зов,Народ! чтоб ты пребыл горящею душою!Чтоб нынче, как вчера, — всегда чисты, как твердьВ погоду ясную, и сильны волей твердой,Средь нас нашлись они, приемлющие смерть,Изгнание и ночь таинственно и гордо.Я сам — из тех, кого на землю валит рок,Бичуя опытом и долгом наказуя,Но счастья скорбного сомнительный цветокИ радость мрачную, не сетуя, беру я.Другие, лучшие, чем я, уж умерли:Присноблаженствуют во славе невечерней.Они взнеслись с Голгоф. На чела их леглиСиянья, что идут от всех венцов и терний.В них — все великое: страданье и любовь.Их лики светятся — как бы дары сквозь воздух;На крестном их пути страдальческая кровьЗастыла звездами и говорит о звездах.3Сократ — провидец. Я — свидетель жизни сей —Иду, оставив все в руках жестоких рока,И слышу дальний смех моих былых друзей,Пока я прохожу, задумавшись глубоко.Друг другу говорят они, мне мнится, так:— Что там на берегу вдали маячит тенью?Смотрите-ка туда. Оно стоит, никак.Ужели человек иль только привиденье?Друзья, то — человек и призрак вместе с тем!Он взором погружен в спокойные глубиныИ, в жажде умереть, стал у могилы, нем,Плененный тучей, где дрожат дерев вершины.О, ведайте, иной моей поры друзья,Когда б я говорил, о вас бы вел я речи.Задумчивостью скорбь свою питаю я,К заре последней льнет таинственный мой вечер.Вы — те, что молвили: он прав! — а по домамГотовы вновь поднять меня на посмеянье,Я мало претерпел, я меньше значу сам,И не меня мое касается страданье.Но кто бы вы и чтó б вы ни были теперь,Как может сердце в вас ничем не разрываться?Ужель средь близких нет совсем у вас потерь?Как знать, где мертвые? Как в силах вы смеяться?