Ведь последняя капля Россииуже высохла. Будет, пойдем.Но еще подписаться мы силимсякривоклювым почтамтским пером.Чуден ночью Париж сухопарый.Чу! Под сводами черных аркад,где стена, как скала, писсуарыза щитами своими журчат.Есть судьба и альпийское нечтов этом плеске пустынном. Вот-вотзахлебнется меж четом и нечетом,между мной и не мной, счетовод.А мосты — это счастье навеки,счастье черной воды. Посмотри:как стекло несравненной аптекии оранжевые фонари.А вверху — там неважные вещи.Без конца. Без конца. Только муть.Мертвый в омуте месяц мерещится.Неужели я тоже? Забудь.Смерть еще далека (послезавтра явсе продумаю), но иногдасердцу хочется "автора, автора!".В зале автора нет, господа.И покуда глядел он на месяц,синеватый, как кровоподтек,раздался где-то в дальнем предместьепаровозный щемящий свисток.Лист бумаги, громадный и чистый,стал вытаскивать он из себя:лист был больше него и неистовствовал,завиваясь в трубу и скрипя.И борьба показалась запутанной,безысходной: я, черная мгла,я, огни и вот эта минута —и вот эта минута прошла.Но как знать, может быть, бесконечнодрагоценная она, и потомпожалею, что бесчеловечнообошелся я с этим листом.Что-нибудь мне, быть может, напелиэти камни и дальний свисток.И, пошарив по темной панели,он нашел свой измятый листок.В этой жизни, богатой узорами(неповторной, поскольку онапо-другому, с другими актерами,будет в новом театре дана),я почел бы за лучшее счастьетак сложить ее дивный ковер,чтоб пришелся узор настоящегона былое, на прежний узор;чтоб опять очутиться мне — о, нев общем месте хотений таких,не на карте России, не в лоненостальгических неразберих, —но, с далеким найдя соответствие,очутиться в начале пути,наклониться — и в собственном детствекончик спутанной нити найти.И распутать себя осторожно,как подарок, как чудо, и статьсерединою многодорожногогромогласного мира опять.И по яркому гомону птичьему,по ликующим липам в окне,по их зелени преувеличеннойи по солнцу на мне и во мне,и по белым гигантам в лазурь,что стремятся ко мне напрямик,по сверканью, по мощи, прищуритьсяи узнать свой сегодняшний миг.

1943, Кембридж, Масс.

Каким бы полотномКаким бы полотном батальным ни являлась советская сусальнейшая Русь,какой бы жалостью душа ни наполнялась,не поклонюсь, не примирюсьсо всею мерзостью, жестокостью и скукойнемого рабства — нет, о, нет,еще я духом жив, еще не сыт разлукой,увольте, я еще поэт.

1944, Кембридж, Масс.

О правителяхВы будете (как иногдаговорится)смеяться, вы будете (как ясновидцыговорят) хохотать, господа —но, честное слово,у меня есть приятель,которогопривела бы в волнение мысль поздороватьсяс главою правительства или другого какогопредприятия.С каких это пор, желал бы я знать,под ложечкоймы стали испытывать вроденежного бульканья, глядя в бинокльна плотного с ежиком в ложе?С каких это порпонятие власти стало равноключевому понятию родины?Какие-то римляне и мясники,Карл Красивый и Карл Безобразный,совершенно гнилые князьки,толстогрудые немки и разныелюдоеды, любовники, ломовики,Иоанны, Людовики, Ленины,все это сидело, кряхтя на эх и на ых,упираясь локтями в колени,на престолах своих матерых.Умирает со скуки историк:за Мамаем все тот же Мамай.В самом деле, нельзя же нам с горяпоступить, как чиновный Китай,кучу лишних веков присчитавшийк истории скромной своей,от этого, впрочем, не ставшейни лучше, ни веселей.Кучера государств зато хорошипри исполнении должности: шибколедяная навстречу летит синева,огневые трещат на ветру рукава…Наблюдатель глядит иностранныйи спереди видит прекрасные очи навыкат,а сзади прекрасную помесь диваннойподушки с чудовищной тыквой.Но детина в регалиях иливолк в макинтоше,в фуражке с немецким крутым козырьком,охрипший и весь перекошенный,в остановившемся автомобиле —или опять же банкетс кавказским вином —нет.