Но, не поняв, что сердцу нежеланна,что сердце темное мертво,доверчиво лепечет Донна Анна.не видя гостя моего.

1924 г.

La bonne lorraine *Жгли англичане, жгли мою подругу,на площади в Руане жгли ее.Палач мне продал черную кольчугу,клювастый шлем и мертвое копье.Ты здесь со мной, железная святая,и мир с тех пар стал холоден и прост:косая тень и лестница витая,и в бархат ночи вбиты гвозди звезд.Моя свеча над ржавою резьбоюдрожит и каплет воском на ремни.Мы, воины, летали за тобою,в твои цвета окрашивая дни.Но опускала ночь свое забрало,и, молча выскользнув из лат мужских,ты, белая и слабая, сгоралав объятьях верных рыцарей твоих.

1924, Берлин

* Прекрасная Лотарингка (фр.).

ГодовщинаВ те дни, дай Бог, от краю и до краюгражданская повеет благодать:все сбудется, о чем за чашкой чаюмы на чужбине любим погадать.И вот последний человек на свете,кто будет помнить наши времена,в те дни на оглушительном банкете,шалея от волненья и вина,дрожащий, слабый, в дряхлом умиленьеподнимется… Но нет, он слишком стар:черта изгнанья тает в отдаленье,и ничего не помнит юбиляр.Мы будем спать, минутные поэты;я, в частности, прекрасно буду спать,в бою случайном ангелом задетый,в родимый прах вернувшийся опять.Библиофил какой-нибудь, я чую,найдет в былых, не нужных никомужурналах, отпечатанных вслепуюнерусскими наборщиками, тьмустатей, стихов, чувствительных романово том, как Русь была нам дорога,как жил Петров, как странствовал Иванови как любил покорный ваш слуга.Но подписи моей он не отметит:забыто все. И, Муза, не беда.Давай блуждать, давай глазеть, как дети,на проносящиеся поезда,на всякий блеск, на всякое движенье,предоставляя выспренним глупцамбранить наш век, пенять на сновиденье,единый раз дарованное нам.

1926

СиреньНочь в саду, послушная волненью,нарастающему в тишине,потянулась, дрогнула сиренью,серой и пушистой при луне.Смешанная с жимолостью темной,всколыхнулась молодость моя.И скользнула, при луне огромной,белизной решетчатом скамья.И опять на листья без дыханьяпали грозди смутной чередой.Безымянное воспоминанье,не засни, откройся мне, постой.Но едва пришедшая в движеньеночь моя, туманна и светла,как в стеклянной двери отраженье,повернулась плавно и ушла.

1928 г.

Паломник

Ю. И. Айхенвальду

Хозяин звезд, и ветра зычного,и вьющихся порог,бог-виноградарь, бог коричневый, смеющийся мой бог,позволь зарю в стакан мой выдавить,чтобы небесный хмельпонес, умчал меня за тридевятьсинеющих земель.Я возвращусь в усадьбу отчуюсредь клеверных палей;дом обойду, зерном попотчуюзнакомых голубей.Дни медленные, деревенские…Ложится жаркий светна скатерть и под стулья венскиерешеткой на паркет.Там в доме с радужной верандою,с березой у дверей,в халате старом проваландаюостаток жизни сей.Но часто, ночью, гул бессонницынахлынет на постель,тряхнет, замрет и снова тронется,как поезд сквозь метель.И я тогда услышу: вспомни-карыдающий вагони счастье странного паломника,чья Мекка там, где он.Он рад бывал, скитаясь по миру,озерам под луной.вокзалам громовым и номерув гостинице ночной.О, как потянет вдруг на яркуючужбину, в дальний путь,как тяжело к окну прошаркаю,как захочу вернутьвсе то дрожащее, весеннее,что плакало во мне,и — всякой яви совершеннее —сон о родной стране.

1927 г.

СновиденьеБудильнику на утро задаюурок, и в сумрак отпускаю,как шар воздушный, комнату мою,и облегченно в сон вступаю.Меня берет — уже во сне самом —как бы вторичная дремота.Туманный стол. Сидящих за столомне вижу. Все мы ждем кого-то.Фонарь карманный кто-то из гостейна дверь, как пистолет, наводит.И, ростом выше и лицом светлей,убитый друг со смехом входит.Я говорю без удивленья с ним,живым, и знаю, нет обмана.Со лба его сошла, как легкий грим,смертельная когда-то рана.Мы говорим. Мне весело. Но вдруг —заминка, странное стесненье.