И прохожий, деньги вынув,замер, голову закинув,смотрит, как скользяткрылья сизые, сквозныепо лазури, где большиеоблака блестят.

1926

КрушениеВ поля, под сумеречным сводом,сквозь опрокинувшийся дымпрошли вагоны полным ходомза паровозом огневым:багажный — запертый, зловещий,где сундуки на сундуках,где обезумевшие вещи,проснувшись, бухают впотьмах —и четырех вагонов спальныхфанерой выложенный ряд,и окна в молниях зеркальныхчредою беглою горят.Там штору кожаную спуститдремота, рано подоспев,и чутко в стукотне и хрустеотыщет правильный напев.И кто не спит, тот глаз не сводитс туманных впадин потолка,где под сквозящей лампой ходиткисть задвижного колпака.Такая малость — винт некрепкий,и вдруг под самой головойчугун бегущий, обод цепкийсоскочит с рельсы роковой.И вот по всей ночной равнинестучит, как сердце, телеграф,и люди мчатся на дрезине,во мраке факелы подняв.Такая жалость: ночь росиста,а тут — обломки, пламя, стон…Недаром дочке машинистаприснилась насыпь, страшный сон:там, завывая на изгибе,стремилось сонмище колес,и двое ангелов на гибельгромадный гнали паровоз.И первый наблюдал за паром,смеясь, переставлял рычаг,сияя перистым пожаром,в летучий вглядывался мрак.Второй же, кочегар крылатый,стальною чешуей блистал,и уголь черною лопатойон в жар без устали метал.

1925 г.

СвяткиПод окнами полозьяпропели, — и воскресна святочном морозе серебряный мой лес.Средь лунного туманая залу отыскал.Зажги, моя Светлана,свечу между зеркал.Заплавает по тазудрожащий огонек.Причаливает сразуореховый челнок.И в зале, где блистаетпод люстрою паркет,пускай нам погадаетнаш старенький сосед.Все траурные пикинакладывает онна лаковые ликиоранжевых бубен.Ну что ж, моя Светлана?Туманится твой взгляд…Прелестного обмананам карты не сулят.Сам худо я колдую,а дедушка в гробу,и нечего седуюдопрашивать судьбу.В сморкающемся блескевсе уплывает вдаль —хрустальные подвескии белая рояль.И огонек плавучийпотух, и ты исчезза сумрачные тучи,серебряный мой лес.РасстрелБывают ночи: только лягу,в Россию поплывет кровать,и вот ведут меня к оврагу,ведут к оврагу убивать.Проснусь, и в темноте, со стула,где спички и часы лежат,в глаза, как пристальное дуло,глядит горящий циферблат.Закрыв руками грудь и шею, —вот-вот сейчас пальнет в меня —я взгляда отвести не смеюот круга тусклого огня.Оцепенелого сознаньякоснется тиканье часов,благополучного изгнаньяя снова чувствую покров.Но сердце, как бы ты хотело,чтоб это вправду было так:Россия, звезды, ночь расстрелаи весь в черемухе овраг.

1927, Берлин

ГостьХоть притупилась шпага, и сутулейвхожу в сады, и запыленмой черный плащ, — душа все тот же улейслучайно-сладостных имен.И ни одна не ведает, внимаямоей заученной мольбе,что рядом склеп, где статуя немая,воспоминанье о тебе.О, смена встреч, обманы вдохновенья.В обманах смысл и сладость есть:не жажда невозможного забвенья,а увлекательная месть.И вот душа вздыхает, как живая,при убедительной луне,в живой душе искусно вызываявсе то, что умерло во мне.Но только с ней поникну в сумрак сладкийи дивно задрожит она,тройным ударом мраморной перчаткивдруг будет дверь потрясена.И вспомнится испанское сказанье,и тяжко из загробных странсмертельное любви воспоминаньевойдет, как белый великан.Оно сожмет, тожественно, без слова,мне сердце дланью ледяной,и пламенные пропасти былоговдруг распахнутся предо мной.