- Ах ты, моя сладкая! ах ты, моя чистая! - говорил он дрожащим голосом. - Да, за всю Москву я бы не отдал жизни одной роты, не пожертвовал бы десятью сыновьями бедных матерей, десятью женихами плачущих девушек, потому что все равно, рано ли, поздно ли, Наполеон погибнет со всею своею армиею. Москву если б он и взял у нас, то долго не удержал бы: повторяю его великая армия умерла бы с голоду. Одно зло, которое он может сделать, это разрушить Москву. Это будет большое горе, но все же меньшее, чем если бы мы защищали ее с оружием в руках. Разрушенную Москву мы можем опять построить, а погибших человеческих жизней не воротим... Я долго об этом думал, государи мои, и умру с этим убеждением.
В это время на двор въехала телега, запряженная парой. Лошади все были в мыле и тяжело дышали. Из телеги вышел средних лет мужчина, не то приказный, не то военный писарь.
- Что, Ардунин, - спросил Новиков, - ты, кажется, очень торопился? Вон лошади как упарились.
- Ах, батюшка, Николай Иванович! в Москве несчастье! Не успел я ни лекарств, ни инструментов купить - насилу сам ноги унес.
- Что случилось? - тревожно спросил Новиков.
- Москву злодеи взяли...
- Как!.. было сражение?
- Нет, так наши бежали... все ругают Кутузова: от старости, говорят, от своей испужался злодеев.
Новиков встал (они сидели на крыльце), снял шапку и набожно перекрестился.
- Слава Тебе, Боже великий и милостивый! Мы спасены, Россия восторжествовала... Теперь я вижу, что Кутузов - гениальный полководец.
Ардунин - он был фельдшер - смотрел на старика глубоко изумленными глазами.
- Так поди и доложи Петру Андреичу, что ты воротился ни с чем... Надо будет спосылать в Рязань, - говорил старик, что-то обдумывая. - Да, в Рязань... Вот, други мои, что случилось... Слава Богу, слава Богу!..
Фельдшер прошел в дом. Там лежали больные и раненые.
- Только при больных не говори о сдаче Москвы, - предупредил его старик: - Вызови Петра Андреича в скажи тихонько.
Скоро и сам он со своими гостями, с Мерзляковым и Иришей - старуха Мерзлякова ушла к попадье - вошел в дом. В зале поставлено было шесть кроватей, но Ирише показалось их несчетное множество: у нее в глазах помутилось при виде этих белых простыней, белых подушек и лежащих на них, вытянутых и бледных, белых людей - точно все это саваны и мертвецы... У Ириши и руки похолодели, и сердце, казалось, остановилось...
Но скоро Ириша разглядела, что около одной кровати что-то делал какой-то курчавый, большеголовый человек, который, увидав Новикова, весело его встретил. Веселость так и играла на лице и в глазах молодого человека. Казалось, он находился в самом приятном месте. Белые зубы его так и светились из-под улыбающихся губ. - Ну что - как у вас? - спросил Новиков.
- Отлично, Николай Иванович, все молодцами смотрят, - громко и весело отвечал молодой человек.
- Спасибо, мой друг; вы просто - золото.
- Только вот сей юный Марс начинает капризничать, - продолжал молодой доктор, указывая на бледное, добродушное лицо юноши, лежавшее на подушке: Не ест кашки - сладенького захотел.
- Я и сладенького принес, - отвечал Новиков, вынимая из корзинки банку с вареньем.
Ириша начала приходить в себя от симпатичного, по-видимому, беззаботного голоса юного эскулапа. Она с участием взглянула в лицо больного, выцветшее от долгого лежанья и как бы бескровное. Тот тоже не спускал с нее глаз.
- Что у него? - тихонько спросила она у Новикова.
- Ножку отпилили... под Смоленском еще...
У Ириши точно кто рукой сдавил сердце. Такой молоденький - и уже без ноги!.. Она стояла спиной к другим кроватям и не видела, как на следующей койке полнолицая Сиклитинья, в качестве сестры милосердия, повязанная белым платочком, пухлыми, засученными нышё локтей руками кормила чем-то из ложки другого больного.
Это был плечистый мужчина с широким и, казалось, упрямым, как обух, лбом, с широкими костлявыми скулами, с круглыми, навыкате, мягкими глазами и смуглым лицом. Высокая, покрытая черными волосами грудь виднелась из-за расстегнувшейся белой рубашки, и там же, на смуглой груди, блестел образок на розовом гайтане. На столике, стоявшем у самой койки, лежали и искрились два беленьких крестика - два Георгия, по-видимому, ни разу не надеванные.
Когда Ириша обернулась вместе с прочими к этому больному, Сиклитинья как раз в этот момент подносила к его рту ложку с кашкой. Глаза больного точно брызнули светом, и сам он весь задрожал, поднимаясь на подушке и протягивая обе руки, которые обе... были отрезаны по локоть!.. Но несчастная девушка не заметила этого: она увидала лицо, голову, глаза - к, вскрикнув, задыхаясь, бросилась к койке.
- Ирина Владимировна!
- Константин...
Девушка увидела руки - не руки, а колодки... Несчастная припала к раненому, тот обхватил ее ужасными колодками, силясь обнять и прижать к себе... Ноги девушки подкосились, она сползала с койки все ниже и ниже - и грохнулась на пол... Голова раненого также завалилась на ту сторону койки, и колодки упали вдоль тела...
- Проклятие! - невольно вырвалось у Новикова. Мерзляков и Сиклитинья возились около бесчувственной Ириши.
- Се есть носопихательное вещество, изящного вкуса фруфта.
- Да ты, чертова перешница, разводы не разводи, а дай понюхать.
- Й сидит в ней бобок - веселит он глазок...
- Тьфу ты, дьявол!
- На-на! жри!
И Кузька Цицеро, в ополченском кафтане и с медным крестом на шапке, пощелкав указательным пальцем в крышку тавлинки, подал ее старому Пуду Пудычу.
- С бобком, дядя московской.
- И не жисть, братец ты мой, а масленица.
- Привезли это нам картошки - уж и ядреная же, братец ты мой.
- Только этот самый Фигнев и нарядись истопником, да, значит, к ему к самому во дворец, к Наполеону... Вот и стал у ево печки топить это, пу и топит кажин депь, а сам наровит, значит, тово, как бы, значит, самово злодея...
- Уж и пройдин же сын! а-ах!
Так от скуки болтали солдаты, вот уже сколько времени расположенные лагерем у Тарутина и от бездействия успевшие себе даже, как дети без игры, брюха поотрастить... "Не жисть, братец ты мой, а масленвца!"
Дурова с каждым днем тосковала все более и более, да и кругом была такая мертвая пустота, которую девушка особенно испытывала с того страшного момента, когда после бородинского погрома она на перевязочном пункте застала, как плачущий казак силился закрыть мертвые глаза Грекова мертвыми застывшими веками. Хотя девушка давно присмотрелась к смерти, однако последняя смерть как бы загасила в душе ее светоч жизни, илрак упал на прошедшее и на будущее. Какая смертная тоска! Какая пустота и в душе, и кругом! Бурцев с самого начала стоянки у Тарутина пил без просыпа и на глаза не показывался Дуровой. "Дениска ушел куда-то разбойничать", как выразился сам Бурцев о своем друге. Девушка стала какой-то раздражительной и из-за пустяков крупно повздорила со своим начальником, который прикрикнул было даже на нее, что прикажет ее расстрелять за несоблюдение субординации. Вся ее жизнь стала казаться ей ошибкой. Зачем она шла на смерть, зачем сама убивала? Часто, сидя одинокая у костра и обхватив руками больную ногу, она думала теперь обо всем этом. И, как это часто бывает с людьми в период рокового, поворотного, так сказать, жизненного раздумья, - все краски и рельефы ее жизни как-то передернулись, стали не на своих местах: геройство утратило свою яркость, и смерть, какова бы она ни была, явилась во всей своей мрачной наготе и безобразии. Вон какие славные, живые, беззаботные и добрые солдатики, когда они отдохнули, когда смерть не скачет по их рядам и не сгоняет с их лиц вот эти детские улыбки. А какие страшные и жалкие были они там, у флешей Багратиона под Бородином, у кирпичных сараев под Смоленском - именно жалкие и безумные какие-то. Так думалось ей теперь, и все ярче и ярче выступали перед ней контрасты жизни и смерти. Разве же можно винить Кутузова за то, что он не велел бросить под огонь ружей, под огненные брызги картечи вот эти простодушные лица, заливающиеся искренним смехом над тем, как Жучка, вертясь у костра, ловит свой собственный хвост, вероятно, кусаемый блохой? Разве отступление без боя от Москвы не великий подвиг человечности?.. "Я, - говорит, - отвечаю за разбитые горшки..." Да, он за все отвечает, но ведь потеря и погибель Москвы в сравнении с потерею десятков тысяч жизней - это, в самом деле, потеря разбитого горшка... Он прав, один он прав...