Трангуаль Ланек размышлял несколько минут, потом отвечал:

— Брат мой говорит хорошо, сердце его не имеет туч для его друзей; да, путь длинен и усыпан опасностями, но пусть наши бледнолицые братья вполне положатся на нас; мы выросли в пустыне, она не имеет для нас тайн, и мы сумеем избегнуть засад и сетей, которые будут расставлены нам врагами.

— Стало быть, это кончено, вождь, — сказал Валентин, — теперь нам остается только повиноваться.

— Именно, — заметил граф, — но условившись в этом к общему удовольствию, мы должны точно также подумать еще об одном предмете, не менее важном.

— О чем, брат? — спросил Валентин.

— Нам надо решить, в какую сторону мы отправимся и скоро ли?

— Немедленно, — отвечал Трангуаль Ланек, — только нам следует сначала условиться в образе действий, от которого мы уже не должны отступать во время всего путешествия.

— Вот это значит рассуждать благоразумно; объясните же нам, вождь, ваше мнение; чем больше голов, тем больше умов.

— Я думаю, — сказал Трангуаль Ланек, — что для отыскания следов бледнолицей девушки с лазоревыми глазами, мы должны возвратиться в Сан-Мигуэль и оттуда пуститься по следам воинов, которые увезли ее.

— Я сам то же думаю, — подтвердил Валентин, — я не знаю даже как мы могли бы поступить иначе.

Курумилла отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — эти следы собьют нас и заставят потерять драгоценное время.

Оба француза взглянули на него с удивлением, между тем как Трангуаль Ланек продолжал курить с бесстрастным взором.

— Я вас не понимаю, вождь, — сказал Валентин.

Курумилла улыбнулся и отвечал:

— Пусть мои братья слушают; Антинагюэль вождь могущественный и страшный, это величайший из ароканских воинов; сердце его обширно как мир. Токи объявил войну бледнолицым; эту войну он сделает жестокой, потому что с ним мужчина и женщина испанские, которые для своих интересов побуждают его напасть на их страну. Антинагюэль соберет своих воинов, но не вернется в свою деревню; девушка с лазоревыми глазами была похищена женщиной с сердцем ехидны с целью заставить вождя решиться на эту войну, потому что Антинагюэль любит девушку с лазоревыми глазами. Я уже говорил моим братьям, что воля великого токи сжигает то, до чего он не может достигнуть; принужденный оставаться во главе воинов он прикажет, чтобы девушка была приведена к нему. Чтобы открыть следы самки, охотники идут по следам самца; чтобы найти след девушки с лазоревыми глазами, надо идти по следам Антинапоэля; тогда мы скоро узнаем, что оба следа связываются и смешиваются. Я сказал все… пусть братья мои обдумают мое предположение.

Курумилла замолчал и, опустив голову на грудь, ждал. Наступило довольно продолжительное молчание; его прервал граф.

— Право, я не знаю что думать; причины, выставленные вождем, кажутся мне до того справедливыми, что я спешу принять их.

— Да, — подтвердил Валентин, — я тоже думаю, что брат мой Курумилла прав; для нас очевидно, что Антинагюэль любит донну Розарио и что та отвратительная тварь, которую друг наш очень хорошо называет женщиной с сердцем ехидны, велела похитить несчастную девушку с целью выдать ее Антинагюэлю; что вы думаете об этом, вождь? — спросил он Трангуаля Ланека.

— Курумилла один из самых благоразумных ульменов своего народа, — отвечал Трангуаль Ланек, — он одарен мужеством ягуара и ловкостью лисицы; его мнение совершенно благоразумно; нам именно должно идти по следам Антинагюэля.

— Пойдем же по этим следам, — весело вскричал Валентин, — тем легче для нас, потому что они довольно широки…

Трангуаль Ланек покачал головой.

— Брат мой ошибается, — заметил он, — мы точно пойдем по следам Антинагюэля, но пойдем по-индейски.

— То есть?..

— По воздуху.

— Очень хорошо, — отвечал Валентин, остолбенев от этого лаконического объяснения, — я решительно ничего не понимаю.

Вождь не мог удержаться от улыбки при виде изумления, выразившегося на лице молодого человека.

— Видите, — сказал он снисходительно, — если мы будем рабски следовать позади токи, тогда как он уже опередил нас двумя днями и едет со своими воинами верхом, а мы должны идти пешком, то, несмотря на всю нашу поспешность, мы нагоним его очень не скоро и, может быть, слишком поздно.

— Это правда! — вскричал молодой человек. — Я об этом не подумал; как же бы нам достать лошадей?

— Нам их не нужно, — возразил индеец, — по горам пешком путешествовать скорее. Мы пойдем по следам Антинагюэля по прямой линии и каждый раз, как нам встретятся эти следы, мы будем идти по их направлению и не перестанем действовать таким образом до тех пор, пока не уверимся, что нашли следы бледнолицей девушки, тогда мы изменим нашу систему преследования, смотря по обстоятельствам.

— Да, — отвечал Валентин, — то, что вы говорите, кажется мне очень замысловатым; но уверены ли вы, что идя таким образом, мы не заблудимся, словом, не попадем на ложный путь.

— Пусть брат мой будет спокоен.

— О! Я совершенно спокоен, вождь; но скажите же мне в таком случае, когда вы думаете догнать того, кого мы преследуем?

— Послезавтра вечером мы будем около него.

— Как! Так скоро? Это невозможно.

— Пусть мой брат хорошенько обдумает то, что я ему скажу: между тем как наш враг, не подозревающий, что его преследуют, однако двигающийся быстро, будет делать четыре мили по долине, мы будем делать восемь в горах.

— Вы мастер покорять пространство. Действуйте же как знаете, вождь, я вижу, что мы не можем иметь лучших проводников чем вы оба.

Трангуаль Ланек улыбнулся.

— Отправляемся же… — вскричал Валентин.

— Нет еще, — отвечал ульмен, указывая на своего товарища, который приготовлял индейскую обувь, — в пустыне все служит признаком… если случится, что те, кого мы преследуем, вздумают в свою очередь преследовать нас, ваши сапоги выдадут нас. Вы должны снять их; тогда ароканские вожди будут слепы, потому что как только увидят следы индейских воинов, они не догадаются.

Валентин, ничего не отвечая, сел на траву и снял сапоги; граф сделал то же самое.

— Теперь, — сказал, смеясь, парижанин, — как мне кажется их надо бросить в реку, чтобы враги не могли найти их.

— Пусть брат мой остережется, — серьезно отвечал Трангуаль Ланек, — сапоги надо спрятать; почем знать? Может быть после они пригодятся.

У молодых людей было по кожаной сумке, похожей на солдатскую, которую они носили на плечах. В этих сумках находились самые необходимые вещи — их плащи и одеяла. Не делая никакого замечания, они привязали сапоги к сумкам и повесили их на плечо.

Курумилла скоро окончил свою работу; он дал обоим французам обувь, похожую на его собственную. Они надели ее. Окончив все эти приготовления, авантюристы большими шагами отправились в горы в сопровождении Цезаря, составлявшего арьергард.

Глава LXVI

ХИТРЕЦ ПРОТИВ ХИТРЕЦА

Как только чилийцы очистили скалу, Антинагюэль, с сожалением выпустивший их, обернулся с досадой к Бустаменте и сказал:

— Я сделал все, чего желал брат мой; чего он хочет еще?

— Теперь ничего, вождь, кроме разве только того, что и нам тоже не мешало бы ехать отсюда; это кажется было бы лучше.

— Брат мой прав, мы бездействуем здесь.

— Это правда; но послушайте, так как теперь мы свободны в наших поступках, то я полагаю, мы можем отправиться в хижину совета, чтобы составить план кампании, если брат мой этого желает.

— Хорошо, — машинально отвечал токи, следуя взором, исполненным ненависти, за последними рядами чилийских солдат, которые в эту минуту исчезли за пригорком.

Бустаменте с решительностью положил руку на плечо Антинагюэля. Тот стремительно обернулся.

— Чего хочет бледнолицый отец мой? — сказал он сухо.

— Сказать вам вот что, вождь, — отвечал Бустаменте, — что значит отпустить тридцать человек, когда вы можете истребить тысячи? То, что вы сделали нынче — верх искусства; отослав этих солдат, вы как будто отказываетесь, чувствуя себя слишком слабым, от всякой надежды на мщение. Враги ваши не будут остерегаться и если вы поступите благоразумно, вы сможете напасть на них прежде, чем они соберутся с силами сопротивляться вам. Лоб Антинагюэля разгладился; его взор сделался менее свиреп.