— Эти известия… — возразил дон Тадео.

— Верны, — с живостью перебил дон Грегорио, — верный шпион принес нам их.

— Вспомните, друг мой, что я передал всю власть в ваши руки, и уже не значу ничего.

— Когда вы отказались от власти, дон Тадео, враг был побежден, в плену; но теперь все переменилось; опасность угрожает больше прежнего, Чили зовет вас, останетесь ли вы глухи к голосу отечества?

— Друг, — отвечал дон Тадео глубоко грустным тоном, — меня зовет также другой голос, голос моей дочери… Я хочу спасти ее.

— Спасение отечества должно стоять впереди семейных привязанностей! Король Мрака, вспомните вашу клятву! — сурово сказал дон Грегорио.

— Но моя дочь! Мое бедное дитя! Единственное мое счастье! — вскричал дон Тадео голосом, полным слез.

— Вспомните ваши клятвы, Король Мрака! — повторил дон Грегорио мрачно. — Ваши братья ждут вас.

— О! — вскричал несчастный голосом, хриплым и прерывавшимся от горести. — Неужели вы не сжалитесь над отцом, умоляющим вас!

— Хорошо! — отвечал дон Грегорио с горечью, делая шаг назад. — Я удаляюсь, дон Тадео; десять лет мы сражались вместе и всем жертвовали для дела, которому вы нынче изменяете; пусть будет так… мы сумеем умереть за отечество, которое вы бросаете. Прощайте, дон Тадео, чилийский народ падет, но вы найдете вашу дочь и преклоните голову под проклятиями ваших братьев! Прощайте, не знаю вас более!

— Остановитесь! — отвечал дон Тадео. — Откажитесь от этих ужасных слов. Вы хотите? Хорошо! Я умру с вами! Поедем! Поедем!.. Дочь моя! Дочь моя! — прибавил он раздирающим душу голосом. — Прости мне!

— О! Я снова нахожу моего брата! — вскричал с радостью дон Грегорио, сжимая в объятиях дона Тадео. — Нет, с таким сподвижником Чили не может погибнуть.

— Дон Тадео! — вскричал Валентин. — Ступайте туда, куда призывает вас долг; клянусь, что мы возвратим вам дочь.

— Да, — сказал граф, пожимая руку, — хотя бы нам пришлось погибнуть!

Дон Грегорио не хотел провести ночь в лагере; каждый всадник взял к себе на лошадь пехотинца, и через час все они поскакали по дороге в Вальдивию.

— Дочь моя! Дочь моя! — закричал в последний раз дон Тадео.

— Мы ее спасем! — отвечали французы.

Скоро отряд чилийцев исчез в темноте. В лагере остались только Валентин, Луи, Курумилла, Жоан и Трангуаль Ланек.

— Бедный человек! — сказал со вздохом Валентин, смотря вслед дону Тадео. — Отдохнем несколько минут, — прибавил он, обращаясь к своим товарищам, — завтрашний день будет тяжел.

Пять авантюристов завернулись в свои плащи, легли у огня и заснули под защитой Цезаря, бдительного часового, который не даст напасть на себя врасплох.

Глава LXV

СОВЕТ

К полуночи началась гроза. Темнота была глубокая; время от времени ослепительная молния освещала пространство тем мимолетным блеском, который придает предметам фантастический вид. Деревья, потрясаемые ветром, который ревел с бешенством, сгибались как тростинки под напором бури; глухой звук грома смешивался с рокотом реки, разливавшейся по долине.

Небо походило на гигантский лист свинца, а дождь падал так сильно, что путешественники, несмотря на все свои усилия, не могли укрыться от него; их бивуачный огонь погас, и до рассвета они зябли под ураганом соединенных стихий, которые неистовствовали вокруг них.

К утру ураган несколько утих, и с восхождением солнца все исчезло. Тогда-то пять авантюристов могли заметить опустошения, причиненные ужасным наводнением. Деревья были переломаны, некоторые из них, вырванные с корнем бурей, валялись на земле. Луг превратился в широкое болото. Река, накануне еще столь спокойная, столь светлая, столь безвредная, все поглотила, катя грозные волны, покрывая траву и вырывая глубокие овраги.

Валентин обрадовался, что вечером расположил свой лагерь по склону горы, а не спустился в долину; если бы он поступил не так, может быть, он и его товарищи были бы поглощены бешеными волнами, когда река вышла из берегов.

Первой заботой путешественников было развести огонь, чтобы высушиться и приготовить обед, но сделать это на мокрой земле было невозможно. Поэтому Трангуаль Ланек отыскал сначала плоский и широкий камень, на который наложил сухих листьев и зажег их. Скоро столб яркого пламени поднялся к небу и оживил мужество закоченевших путешественников, которые приветствовали это пламя криком радости. Как только завтрак был окончен, они снова развеселились, забыли о страданиях ночи и вспоминали о прошлых бедствиях только затем, чтобы возбудить в себе мужество терпеливо переносить те бедствия, какие еще ожидали их.

Было семь часов утра. Присев возле костра, они курили молча; вдруг Валентин сказал:

— Напрасно мы отпустили дона Тадео.

— Почему же? — спросил Луи.

— Боже мой, мы были тогда под влиянием страшного впечатления и не подумали об одном, что мне пришло в голову теперь.

— О чем?

— А вот о чем: как только дон Тадео исполнит обязанности доброго гражданина, он, без сомнения, немедленно откажется от власти, которую ему вручили.

— Очевидно.

— Какое будет тогда у него самое сильное желание?

— Разумеется, желание отыскивать свою дочь, — с живостью сказал Луи.

— Или присоединиться к нам.

— Это одно и то же.

— Согласен; но тут перед ним явится непреодолимое препятствие, которое остановит его.

— Какое?

— Проводник, который мог бы проводить его к нам.

— Это правда! — вскричали все четверо с остолбенением.

— Как быть? — спросил Луи.

— К счастью, — продолжал Валентин, — еще не поздно поправить нашу забывчивость. Дону Тадео нужен человек, который был бы ему совершенно предан, знал бы вполне места, в каких мы намереваемся быть, и следовал бы за нами по следам как чуткая ищейка, не правда ли?

— Да, — сказал Трангуаль Ланек с утвердительным жестом.

— Этот человек Жоан! — продолжал Валентин.

— Это справедливо, — заметил индеец, — я буду проводником.

— Итак, Жоан оставит нас; я дам ему письмо, которое напишет Луи; в этом письме я уведомлю дона Тадео о поручении, за которое берется наш друг.

— Хорошо! — сказал Курумилла. — Наш друг думает обо всем; пусть дон Луи напишет письмо.

— Знаете ли, что мне пришло в голову? — весело вскричал Валентин. — Я рад, что не вчера, а только теперь, эта мысль мелькнула в уме моем.

— Отчего? — спросил Луи с удивлением.

— Оттого, что бедный дон Тадео очень обрадуется, получив от нас несколько слов, которые докажут ему, сколь близки нам его интересы.

— Да, конечно, — сказал граф.

— Не правда ли? Ну, пиши же, брат.

Граф не заставил его повторить и принялся за дело. Письмо, написанное на листке его записной книжки, скоро было готово. Жоан, со своей стороны, окончил приготовления к отъезду.

— Брат, — сказал Валентин, подавая ему записку, которую индеец спрятал под ленту, обвязывавшую его волосы, — мне нечего вам объяснять: вы воин опытный и человек с твердым сердцем, вы оставляете здесь друзей, в памяти которых вы всегда будете занимать достойное место.

— А я, — отвечал Жоан с улыбкой, которая осветила его воинственное лицо, — я оставляю здесь мое сердце и сумею найти его.

Храбрый индеец поклонился своим друзьям и быстро удалился. Скоро он бросился в реку и переплыл ее. На другом берегу он стряхнул с себя воду, сделал последний прощальный знак своим друзьям и исчез за пригорком.

— Славный малый! — прошептал Валентин, садясь к огню.

— Это воин, — заметил Трангуаль Ланек с гордостью.

— Теперь, вождь, — сказал солдат, — поговорим немножко, хотите?

— Я слушаю моего брата.

— Дело, предпринятое нами, трудно, я прибавлю даже, что оно было бы невозможно, если бы вас не было с нами; Луи и я, несмотря на все наше мужество, были бы принуждены отказаться от него, потому что в этой стране глаза белого человека, как бы ни были они зорки, не могут руководить ими. Вы одни можете привести нас к цели; пусть один из вас сделается нашим вождем, мы будем повиноваться ему с радостью и пойдем куда он сочтет нужным вести нас; итак, вождь, между нами не должно быть ложной деликатности; вы и Курумилла по праву вожди экспедиции.