Кассирша

Д. Н. Журавлеву

Немых обсчитали. Немые вопили. Медяшек медали Влипали в опилки. И гневным протестом, Что все это сказки, Кассирша, как тесто, Вздымалась из кассы. И сразу по залам, Сыркам, патиссонам, Пахнуло слезами, Как будто озоном. О, слез этих запах В мычащей ораве. Два были без шапок. Их руки орали. А третий с беконом Подобием мата Ревел, как Бетховен, Земно и лохмато! В стекло барабаня, Ладони ломая, Орала судьба моя Глухонемая! Кассирша, осклабясь, Косилась на солнце И ленинский абрис Искала    в полсотне. По не было Ленина. Она была    фальшью… Была бакалея. В ней люди и фарши.

Колесо смеха

Летят — носы клубникой, подолы и трико. А в центре столб клубится — Ого-го! Ой, смеху сколько — Скользко! Девчонки и мальчишки Слетают в снег, визжа, Как с колеса точильщика Иль с веловиража. (Ой, не стремись, мальчишка, К высокому столбу — Получишь шишку Чугунную на лбу!) Не так ли жизнь заносит Товарищей иных, Спины им занозит И скидывает их?! Как мне нужна в поэзии Святая простота! Но мчит меня по лезвию Куда-то не туда… И ты среди орбиты Стоишь не про меня. Колени в кровь разбиты, Смеясь, кляня, Слетаю метеором, сквозь хохот и галдеж… Умора!.. Ой, умрешь!

В. Бокову

Нет у поэтов отчества. Творчество — это отрочество. Ходит он — синеокий, Гусельки на весу, Очи его — как окуни, Или окно в весну. Он неожидан, как фишка, Ветреней, точно март… Нет у поэта финиша. Творчество — это старт.

Баллада точки

«Баллада? О точке?! О смертной пилюле?!..» Балда! Вы забыли о пушкинской пуле! Что ветры свистали, как в дыры кларнетов, В пробитые головы лучших поэтов. Стрелою пронзив самодурство и свинство, К потомкам неслась траектория свиста! И не было точки. А было — начало. Мы в землю уходим, как в двери вокзала. И точка тоннеля, как дуло, черна… В бессмертье она? Иль в безвестность она?.. Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой — Вторая проекция той же прямой. В природе по смете отсутствует точка. Мы будем бессмертны.    И это — точно!

«Ты с теткой живешь. Она учит канцоны…»

Ты с теткой живешь. Она учит канцоны. Чихает и носит мужские кальсоны. Как мы ненавидим проклятую ведьму!.. Мы дружим с овином, как с добрым медведем. Он греет нас, будто ладошки запазухой. И пасекой пахнет.    А в Суздале — Пасха! А в Суздале сутолока, смех, воронье, Ты в щеки мне шепчешь про детство твое. То сельское детство, где солнце и кони, И соты сияют, как будто иконы. Тот отблеск медовый на косах твоих… В России живу — меж снегов и святых!

Гойя

Я — Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворог,    слетая на поле нагое. Я — Горе. Я — голос Войны, городов головни    на снегу сорок первого года. Я — голод. Я горло Повешенной бабы, чье тело, как колокол,    било над площадью голой… Я — Гойя! О грозди Возмездья! Взвил залпом на Запад —    я пепел незваного гостя! И в мемориальное небо вбил крепкие    звезды — Как гвозди. Я — Гойя.

«Сидишь беременная, бледная…»

Сидишь беременная, бледная. Как ты переменилась, бедная. Сидишь, одергиваешь платьице, И плачется тебе, и плачется… За что нас только бабы балуют И губы, падая, дают, И выбегают за шлагбаумы. И от вагонов отстают? Как ты бежала за вагонами, Глядела в полосы оконные… Стучат почтовые, курьерские, Хабаровские, люберецкие… И от Москвы до Ашхабада, Остолбенев до немоты, Стоят, как каменные, бабы, Луне подставив животы. И поворачиваясь к свету, В ночном быту необжитом — Как понимает их планета Своим огромным животом…