Анна с Сашкой уже уходили. Илья стал рассказывать о «Демоне» Лермонтова. Мёрси поворошила костёр, подложила в него несколько обломков доски и стала слушать. Уж чего-чего, а рассказывает Илья здорово! Даже про то, о чём в школе, вроде бы, учили… да только тогда это было скучно до полного опупения.

Доски шипели в огне. Иногда сосна стреляла — щёлк! — и из костра вылетала маленькая, но очень сердитая, огненная фея… во всяком случае, Мёрси очень хотелось, чтобы это было именно так. Она смотрела на огонь, слушала Илью и думала о том, как было бы здорово, если бы он был нормальным парнем…

Но был бы он таким… таким начитанным, таким интересным?

Мёрси подумала, что нет.

…А он бы тогда нравился мне?..

Мёрси тряхнула головой — вот, ведь, одолели дурацкие думы, а?

В холле детской поликлиники было сумрачно. Туман висел серой кисеёй, как надоедливая пыль, упорно не желающая рассеиваться. «Здесь и в прежние-то времена не особенно светло и просторно было, а теперь и вовсе…» — сердито подумалось Анне. На решетке, ограждающей стеллажи и стойку регистратуры от холла, туман тянулся длинными мохнатыми хлопьями. Это было неприятно похоже на клейкие ленты, густо облепленные черными мухами…

Но в целом всё было знакомо и даже как-то настраивало на умиротворённый лад. Бог ты мой, даже мысли пришли привычные, «мамочкины». «Именно «мамочками» обычно зовут всех нас, когда мы приходим сюда с детьми… и зачем понадобилось ограждать многоуважаемую регистратуру от озабоченных хлопотами мамочек с их испуганными и растерянными ребятишками?» — это Анне всегда было непонятно, и именно об этом ей подумалось, как только глаза привыкли к сумраку.

В центре холла тумана почти не было, но по углам, на лестнице и в узких коридорах он противно колыхался вязким серым киселём.

— Саша, подожди немного, давай определимся, так сказать, по месту. Аптечный ларек… он на втором этаже в центре по коридору. Если, конечно, ничего не изменилось за последнее время…

В последний раз Анна был здесь полгода назад вместе с подругой, родившей двойню (без мужа — неожиданно для всех и для себя…ха-ха! сюрприз, святым духом принесло!)

— Это наверх, да?

— Да. И давай-ка, ты первым, а я за тобой, — Анна проверила своё подводное ружье — один гарпун был заряжен и ещё несколько «стрел» торчали из самодельного колчана. Нож в кожаных ножнах висел на ремне справа. Тяжесть снаряжения успокаивала, — чего греха таить! — успокаивала… но Анна очень надеялась, что уж здесь-то не придётся применить свои «боевые навыки». Всё-таки детское учреждение…

…как и садик во дворе… спокойное надёжное место… Леночка… Вовка…

Сын панически боялся уколов. С самого раннего детства. На пороге процедурного кабинета он покрывался испариной и замирал, как мышонок под взглядом удава. Причём, если другие дети устраивали истерики, вопили, брыкались и вырывались из рук матерей, то Вовка молча затравленно смотрел на Анну. Бледный, как смерть. Глаза наполнялись слезами, а потом, не в силах удержаться, слёзки одна за другой выплёскивались и катились по щекам, падали вниз крупными каплями — и всё происходило молча…

Это было ужасно! Прежде, чем войти в кабинет, Анна вытирала Вовке слёзы платком. И крепко брала за потную ручонку. Сын молчал. «Какой послушный, спокойный мальчик!» — всегда радовались процедурные сёстры. Но Анна каждый раз умирала вместе с сыном и воскресала снова, когда они вдвоём выходили из поликлиники на свежий воздух.

Поэтому, когда в пять лет у Вовки случилось воспаление лёгкого, Анна решительно купила необходимое количество одноразовых шприцов, и научилась колоть ребёнка сама. Иначе они вдвоем, наверное, упали бы в поликлинике с сердечным приступом перед десятым уколом прямо посреди коридора третьего этажа.

Смешно? Наверное да — со стороны смешно. Кто не был матерью — не поймёт…

И вообще — в поликлиниках нет ничего весёлого… кроме зайчиков и медвежат на стенах…

Разве что по вторникам, в «день малютки», когда перед входом устраивалась стоянка из разноцветных детских колясок, а всё помещение оглашалось громогласными воплями здоровых, вечно голодных «грудничков», в этом здании царило жизнерадостное оживление…

Анна ненадолго отвлеклась и даже повеселела, представляя реакцию Ильи, когда она предложит сделать ему обезболивающий укол «Диклофенака» в задницу. «И никуда не денется, — подумала Анна, — спину надо срочно лечить, иначе не дойдёт Илюша до финиша. Главное — найти лекарство…где же этот чёртов аптечный киоск?»

Сашкина фигура смутно маячила впереди по лестнице. Ружьё болталось на плече стволом вниз. «Интересно, зачем ему ружьё в таком тумане, да ещё и не стреляющее?»

Анна вдруг представила, как Сашка медленно снимает ружьё с плеча, неуклюже поворачивается к ней…

…он взводит курки и небрежно целится прямо в лицо Анне…

…пуля вылетает из ствола и красиво, как в «Матрице» плывёт навстречу, вгрызается в тонкую кость лба, пробивает череп, выходит через затылок, выплёскивая кровь и мозги…

…кровь течёт по лицу Анны…

….и все проблемы на этом заканчиваются…дальше без меня, ребята…удачи вам… и — прощайте!

Сашка неуклюже поворачивается к ней через правое плечо…

…и улыбается.

— Перила для детей! Низенькие такие, да!

— Да, Саша, низенькие.

…какая дрянь лезет в голову…

…туман…

На повороте лестницы, на первой же площадке Анна на секунду замешкалась. Ей послышались детские голоса — оттуда, снизу, от регистратуры. Приглушённые обрывки разговоров, резкие реплики.

…талончики к хирургу закончились! запись завтра с девяти часов!

…мама, мама, я хочу гуля-а-а-ать…

…девушка, найдите карточку, там живая очередь…

…год рождения, адрес, — побыстрее, мамочки, побыстрее…

…и — голос сына — такой родной, почти забытый — мам, мы уже всё, да? завтра не придём?

…и — голос Леночки — а у вас детки есть?…можно я буду звать вас мамой?

Анна резко оглянулась и даже сделала шаг назад, но вовремя спохватилась, — обман, обман, снова обман — здесь никого нет, кроме нас, — опять повернулась, и — Сашки впереди не было! Только что в тумане маячила его широкая спина, такая уверенная, спокойная, надежная, с бесполезным ружьём… и вот — ничего кроме желейных желто-серых клубов мути над ступенями.

— Саша! Сашка! — громко, сердито крикнула Анна. Ну, куда его понесло, дурака?!

Тишина… и только какое-то довольное чмоканье снизу.

— Саша-а-а!!!! — Анна кинулась вверх по лестничному пролету. Она споткнулась и чуть не упала, чудом удержав в руке подводное ружьё. Сердце бешено колотилось. В панике она повернула на сто восемьдесят градусов — обратно, вниз по лестнице на междуэтажную площадку. Лестничный пролёт вёл наверх. Только что она поднималась снизу, а теперь ступени вели наверх! Снова туда — следом за пропавшим силуэтом Сашки!

Анна остановилась, как вкопанная. Посмотрела налево, направо… оба лестничных пролёта поднимались вверх… под крутым углом. Она стояла одна на лестничной площадке между вторым и первым этажами, как на дне ущелья, судорожно нащупывая в колчане гарпунные стрелы, кусая губы…. и дороги обратно вниз не было. Как не было ни Сашки, ни звуков, ни надежды, да и сил, наверное, уже никаких не было — только настойчивая мысль пульсировала в висках: «Одна, неужели опять одна? Одна… не хочу…не могу… не могу!!!»

Весёлый гном смотрел на неё со стены. Губы его были ярко-красными, как будто старый бородатый хрен только что напился крови. Он подмигивал, глумливо разведя руками — а вот тебе, мамочка! Вот тебе! Приколись. У нас тут весело.