IV. Новое искусство

Певец Америки, таинственный и нежный,С тех пор, как прокричал твой Ворон безнадежныйОднажды полночью унылой: «nеvеrmоrе!» [18]Тот крик не умолкал в твоей душе; с тех порЗа Вороном твоим, за вестником печали?Поэты «nеvеrmоrе», как эхо, повторяли;И сумрачный Бодлэр, тебе по музе брат,На горестный напев откликнуться был рад;Зловещей прелестью, как древняя Медуза,Веселых парижан пугала эта муза.Зато ее речей неотразимый яд,Зато ее цветов смертельный ароматНадолго отравил больное поколенье.Толпа мечтателей признала в опьяненьеТебя вождем, Бодлэр... Романтиков былыхОтвага буйная напоминала в них...А все-таки порой завидуешь их воле;Живут, работают на безграничном полеИ мыслят, и никто не может запретить,Что хочется писать, что хочется любить.Они – безбожники, философы, буддисты,Ученики Золя, «толстовцы», пессимисты,Там тысячи кружков, религий, партий, школ,Там всякий думает, что истину нашел.Не ведая преград, свободно ищет генийИ новой красоты, и новых откровений.И человечеству художники свой трудВо славу Франции дарить не устают.Открыты все пути: не нужно лицемеритьИ лгать перед толпой. Они дерзают веритьВ наш прозаичный век, что святы их мечты,Исканье истины и жажды красоты.У них в созданиях, у них в душе – свобода:Привет художникам великого народа!

V. Салон 1891 года

С такими думами по выставкам брожу,На тысячи картин, на статуи гляжу.Чтоб в будничный мирок мы глубже заглянули,Один, изобразив две медные кастрюлиДа пару луковиц, положенных на столь,Hoвейший реализм до крайности довел,А близ него другой, художник идеальный,Стремится к прелести легенд первоначальной.В картине сказочный туманный полусвет,Деревья странные, каких в природе нет.Назло теориям сухим и позитивным,Он хочет быть простым, он хочет быть наивным.А рядом, в золоте распущенных кудрей,С улыбкой дерзкою Венера наших дней,Наемница любви – перед толпой раздета,О Фрины модные, царицы полусвета, —В ней ваша красота и ваш апофеоз!..На той же выставке задумчивый Христос —В скептической толпе, в гостях у Жюль Симона,Меж современных лиц Парижского салона,Печально говорит в картине у БэроПро вечную любовь, про вечное добро.В искусстве наших дней ты побеждаешь снова,О Галилеянин!.. На проповедь ТолстогоСердца откликнулись: повсюду лик Христа —В картинах, в мраморе. Пленяет красотаЕго загадочной, простой и вечной книги:Исканье жадное неведомых религий —Опять в душе у всех. В наш скорбный, темный век,Быть может, вновь к любви вернется человекДля разрешения великого вопросаО счастье на земле... На полотне РошгроссаТвое падение, твой блеск изображенВ предсмертной оргии, о древний Вавилон!Заря. Уж гости спят. Порой дыханье слышноИль бред. Разлитое вино на ткани пышной...Курильниц гаснущих тяжелый аромат...С холодным блеском дня багровый луч лампадСмешался у рабынь на смуглой голой коже.Вот пьяный жрец уснул с красавицей на ложе.Усталость мертвая... желаний больше нет...И эта оргия мучительна, как бред...Не спит один лишь царь, и в ужасе на тронеОн видит там, вдали, пожар на небосклоне,Он слышит грозные, тяжелые шагиМидийских воинов: «О горе нам!.. Враги!..»Он молит, он грозит: никто ему не внемлет,И золотой чертог в роскошной неге дремлет...Имеющий глаза да видит! ОпьяненВеличием Париж, как древний Вавилон,О пусть войдут враги, прогонят сон похмелья,С прекрасных тел сорвут цветы и ожерелья,И разольют вино, и опрокинут стол!Спи, спи, пока твой час последний не пришел!..Безумцы, в ужасе проснетесь вы, и верьте —Вам солнца первый луч подобен будет смерти.Наш дряхлый век погиб. Заря и меч врагов Разгонит оргию наложниц и рабов...Но дух людей – велик, но гений – бесконечен;Париж, воскреснув вновь, как солнце, будет вечен!

VI. Liberté, fraternité, egalité[19]

В наш век практический условна даже честь:В Gil-Blas’е, например, вы можете прочестьРекламы каждый день о молодой девицеИль о скучающей вдове на той странице,Где о наеме дач вы только что прочли:«J’ai dix-neuf ans, je suis bien faite et très jolie»[20].Всем предлагает дар она любви свободной,Кто заплатить готов ее портнихе модной.Меж тысячей карет я вижу там, вдали,На шумной улице идет старик в пыли,С рекламой на спине, по мостовой горячей.Он служит для толпы афишею ходячей.На старческом лице ни мысли, ни души.Он ходит так всю жизнь за бедные гроши,Чтобы прочесть о том в блистательной рекламеИзвестье важное удобно было даме,Что можно в «Bon-Marché» купить за пустякиДля ножек розовых ажурные чулки.А над красавицей и над живой афишей,На мраморной доске, над выступом иль нишей,Я громкие слова читаю: Liberté,Egalité и – звук пустой! – Fraternité.На сцене крохотной актер в кафешантанеКривлялся пред толпой в бессмысленном канкане,Плешивый, худенький, в истертый фрак одет,Он хриплым голосом выкрикивал куплет.Я слышал смех в толпе, но ничего смешногоНе находил в чертах лица его больного...Бывало, в темный век, когда в России кнутСвистел над спинами рабов, дворовый шутСмешил господ и дам, скучающих в беседеО сплетнях городских, на праздничном обеде:Такой же раб толпы в наш просвещенный векВ свободном городе – свободный человек!..Когда, подняв свой меч, склонялся гладиаторНад раненым бойцом и ждал, чтоб императорРукою подал знак к убийству, и ногаСтояла на груди упавшего врага,И крови требовал народ с восторгом диким, —Ты все же, Древний Рим, был грозным и великим.Но к этим зрелищам мы не вернемся вновь,И Боже нас храни пролить людскую кровь:Нам только нравятся невинные забавы.Мы не язычники, давно смягчились нравы...А все-таки шутов мы любим, и у всехСегодняшний актер не даром вызвал смех.В жестокости толпы уж больше нет величья, —За то соблюдены законы и приличья!вернуться

18

Никогда (англ.).

вернуться

19

Свобода, равенство, братство (франц.).

вернуться

20

Мне девятнадцать лет, я хорошо сложена и очень красива (франц.).