II

Возвратясь из Африки далекойК берегам Италии родной,Шел Франциск в печали одинокойМеж скалами горною тропой.Там, в лазури утренней сияя,Ярче снега, – посреди камнейОбнаженных, ворковала стаяБелокрылых, нежных голубей.И сказал он, подойдя к подножьюЭтих гор, раздумием объят:«Если люди слушать не хотят,Пусть же внемлют птицы слову Божью!»И меж них он радостный стоял:Всех животных в простоте сердечной,Как детей одной природы вечной,Братьями и сестрами он звал.«Сестры-птицы, мир да будет с вами!» —Так он начал проповедь, и вдругВсе затихло. На земле рядами,Слушая, сидят они вокруг.«Сестры-птицы, громкими хваламиВы должны с любовью без концаКаждый день благодарить Творца, —Потому что радостно живете,Не сбирая в житницы плодов,Вы в полях не сеете, не жнете,А Господь под зеленью дубровВас укрыл, заботится о пище,Он вам дал прекраснейший удел —Светлый, чистый воздух как жилище,Перьями, как ризою, одел!Вот за что весь день, лишь луч денницыЗаблестит сквозь утреннюю мглу —И до звезд вечерних, – пойте, птицы,Пойте Богу вечную хвалу!»Он умолк, – и голуби ликуют,И, к нему головки протянув,Крыльями трепещут и воркуют,Смотрят в очи, открывая клюв.И один в лазури необъятнойС этой стаей белых голубейОн меж ними ходит, благодатный,Как отец – среди своих детей.Ризою касается смиреннойИх головок ласковых. Потом,Отпуская Божьих птиц, БлаженныйОсенил с любовью их крестом.И взвилась ликующая стая,И следил он с радостным лицомДолго, долго, как она, блистая,Словно белый снег, под солнцем тая,Исчезала в небе голубом.

III

Так Франциск ни от кого на светеС гордостью не отвращал лица:Божьи твари – все равны, как детиОдного Небесного Отца.И они к нему приходят сами,К людям позабыв вражду свою.Сердцем чист, он в дружбе со зверямиЖил, как первый человек в раю.

IV

Раз в пещере, в зимний холод, поздноНочью с молодым учеником,В Риво-Торто, над стремниной грознойОн сидел за тлеющим огнем.Все мертво. Над пеленою снежнойТолько звезды бледные дрожат.Отрока спросил учитель нежный:«Отчего ты грустен, милый брат?»– «О прости мне, отче! Я горююО семье. Я вспомнил мать родную,Братьев, маленьких сестер моих.Скучно мне, душа болит о них...»И Франциск с улыбкой состраданья,Не сказав ни слова, но спеша,Вышел поскорей из шалаша,Стал лепить из снега изваянья.Кончив, с торжествующим лицом,Он, смеясь, их обошел кругомИ воскликнул: «Где же ты, Руфино?Братец, люди снежные!.. Взгляни,Как блестят над белою равниной,Как тебя приветствуют они!»И Руфино вышел, грусти полный;Искрятся при свете звезд ночныхИзваянья, бледны и безмолвны;И Франциск указывал на них:«Вот – отец твой, мать, вот – сестры, братья...Что ж ты медлишь? Подойди скорей!Видишь, как им холодно, согрей,Поцелуй их, заключи в объятья!Но когда к груди прижмешь – в теплеИзваянья снежные растают,И умрут они, как умираютВсе, кого мы любим на земле.Не помогут ласки и лобзанья!И уйдут, уйдут они от нас,Исчезая каждый день и час,Словно снег от теплого дыханья!»

V

Сорок дней был пост в монастыре.По обету братья не вкушалиНи плодов, ни рыбы. На зареВстал Франциск. Еще монахи спали.Рядом с ним был в келье брат больной:Долгими постами изнуренный,Жаждою томясь, во сне поройОн шептал, видением смущенный:«Если б мог я жажду утолить,Под зеленой, свежей тенью сада,От янтарных гроздей винограда,Соком переполненных, вкусить!..»Бред его подслушав, к изголовьюПодошел Франциск: «Проснись, мой брат».И заботливей, чем мать, с любовьюОн ведет его тихонько в сад,Прямо к спелым гроздьям винограда.Но больной поднять не смеет взгляда;Ягоды под розовым лучом,Налитые соком золотистым,Под листом широким и росистымСветятся прозрачным янтарем.И Блаженный первый к ним склонился,Немощь плоти с братом разделил,Вместе с ним он от плода вкусил,Чтоб монах нарушить не стыдилсяСвой обет: «Не бойся прогневитьГоспода, – сказал Франциск, – чтоб душуБрата от страданий облегчить,Тысячи обетов я нарушу!На себя беру твой грех. ГотовДать ответ во всем: я знаю, Боже,Милосердье – для Тебя дорожеВсех молитв, обрядов и постов!»