У горы деревня За пазухой уютной. Распевает голосок В тишине минутной. Девочка поет И в ладоши бьет, бьет, И прыгает, и туфельки Так малы и тупеньки! Сумерки румяные, Осень полноплодная. Здесь останется одно: Душа моя свободная. Тишина и родина — Не вспомню ни о ком И в деревню — с мальчиком, Теленком и щенком. <1940>

394. Вернулась жизнь. Перевод Г. Маргвелашвили

Сердцу радость, сердцу радость оттого, что Разминулось с непогодой и метелью И что с пламени стихов стряхнули пепел… (Знаю, есть на свете жертвы… Но такие?) Я протер свои глаза, стряхнул печали, Сердце слабо шевельнулось, оживилось. Снова песней колокольчик захлебнулся… (Знаю, есть и смерть на свете… Но такая?) <1940>

395. «Рассвет озарит…» Перевод В. Шаламова

Рассвет озарит Величие лика, Задумчивый вид — Вольтера улыбка. В саду, на глазах У него, без сомненья, Трудилось в слезах Не одно поколенье. Но тешится сквер Детворою стоокой, И взгляд свой Вольтер Не отводит с Востока. <1940>

396. «Величественной сединою…» Перевод М. Талова

Величественной сединою,        Как древний великан, Над младшею своей роднею        Возносится Монблан. В венце сверкающем, прекрасный,        Он солнцем осиян; Что для него обвал ужасный        И грозный ураган! Не такова ль и книга эта,        Обнявшая весь мир? А имя вечное поэта —        Шекспир! <1940>

397. «Так воин из ножей…» Перевод О. Ивинской

Так воин из ножен Вдруг выхватит шашку, Блеснет она молнией В белом огне. Так мост через Сену, Лежащий врастяжку, С размаху встает, Напророчивши мне, Что в Лувре я вновь Рафаэля увижу, Что я с Веронезе знакомство сведу. И мир мне покажется лучше и ближе, Уже не в горячке, Уже не в бреду. <1940>

398. «Поверь, не выручит гений…» Перевод Г. Маргвелашвили

Поверь, не выручит гений И нервная пальцев дрожь, Если, во власти сомнений, Не ставишь ты жизнь ни в грош. Лишь потому, что прекрасен, Чувствителен и учен, Не будешь ты впредь Парнасом Пригрет и усыновлен. <1940>

399. Исключение. Перевод В. Леоновича

Сердца падающие удары Будто реже и тяжелей. Опустелые парки, бульвары, Лунный сумрак в пролетах аллей. И родною, и призрачной былью Ты являешься из-за кулис. Будто сонные белые крылья — Руки всплыли, переплелись — Опадают в немой укоризне. Светом пепельным вся залита — Ты исполнена трепетной жизни И тоске никакой не чета! Ах, Сен-Санс, безотчетная юность Тем прекрасней стократ — и она Этот свет, эту горькую лунность Не поймет — и понять не должна. И благое неведенье танца Так неведенью слова сродни! Я стихи понимать не пытался — И меня не убили они… Протанцует и рученьки сложит, — Счастья слезы заставит пролить — Но не сможет, вовеки не сможет Смертной муки моей разделить. И моя суеверная робость Подает мне решительный знак, Что и мне эту узкую пропасть Перейти невозможно никак. Наша юность — железная скудость. Наша радость пошла с молотка, И расплата за позднюю мудрость Нескончаема и велика. Где же радость? Убийца! Разиня! Или нет? Я ошибся? Я прав? Выбегает, — ах, солнышко, Мзия! — Ножкой розовою смерть поправ. <1940>

400. Встреча. Перевод И. Дадашидзе

И нет уже той рощи над рекой, Тех вязов возле медленного брода, Опять утратам счет ведет природа И зыбкий воздух просквожен тоской.