Поэт вниманьем окружен, Вниманьем, тайно восхищенным: Самозабвенной песней он Дарует радость миллионам. <1930>

340. Абхазия. Перевод Б. Брика

От Европы до Азии Море — из малахита. Блещут горы Абхазии И отроги Колхиды. Побережье усеяно Чередой белых точек. Всюду игры затеяны, Всюду юность хохочет. В отдаленье от берега, Где песка целлулоид, Скромный родственник Терека, Чалибаш землю роет. Вот табачница славная, Солнцем ярким согрета, Нижет листья янтарного, Темно-желтого цвета. Вот она — моря Черного Необъятная чаша, И блестит Калифорнией В ней Абхазия наша! С добрым утром, акации, Я в Абхазии снова… С добрым утром, плантации Табака золотого! <1931>

341. Не оставляй его, как сироту… Перевод К. Симонова

Твой стих с тобой брал века высоту, Решал бесстрашно и судил пристрастно. Не оставляй его, как сироту, Вне времени и вне пространства! Одни проваливались без следа, Другие, оступаясь, шли куда-то… Ты сам об этом написал тогда. Ставь день и час! Где подпись — там и дата! Твой стих не мост между добром и злом, Он — цвет знамен и ран на поле боя. Как в скалы врублен времени излом, Так врублен в стих ты сам с твоей судьбою. В твоей эпохе всё, что есть, — твое, Твой герб, твой серп, твой молот, твое знамя, Твоя решимость доконать старье, Спалить его индустрии огнями! Твой стих с тобой брал века высоту, Решал бесстрашно и судил пристрастно. Не оставляй его, как сироту, Вне времени и вне пространства! <1931>

342. Пресса. Перевод А. Тарковского

Покою — война и рутине — война! Источена полночь огнями ЗАГЭСа. Созвездья во власти глубокого сна. Спит буря, молчаньем ночным пленена, Спят горы, над ними плывет тишина… Но сну не покорствует пресса. Пишу в типографии. Ей не до сна, И сердце машины работает звонко. Меня ли встревожит полночная тень, Коль в полночь бессонная ротационка Готовит газеты на завтрашний день? Машина влагает великую силу В свой гром, заоконную ночь оглушив (Так воины кличут, мечи обнажив: «Промолви хоть что-нибудь, если ты жив, А если ты труп, возвращайся в могилу!»). Как волны стремительных рек Ломают недвижность застоя, Так в омут полночный врывается этот разбег, Так, старое руша и новое строя, Стремится в грядущее век. Тут пресса быстрей, Чем крылатый Мерани: Мы тесными узами связаны с ней, Она, точно луч, просквозивший в тумане, Летит к изголовью очнувшихся дней, Уже возвестив пробуждение древней Бесплодной земли и холодной деревни. «Темп!» — слышат призыв рудники и леса. «Темп!» — слышат призыв города и заводы. По слову ее средь степей расцветает краса Желтеющей нивы, Шумящей, как полые воды, Машины, большие как зданья, проходят по сети дорог. «Темп!» — пульсирует электроток. «Темп!» — кричат коллективы. По слову ее водопад ниспадает со скал. Он, как Ниагара, — в клокочущей пене, И поит побеги могучих растений Прохладной водой Алазанский канал. О, нерв бытия, электрический провод! Я помню, как — десятилетье назад,— Когда уже Марксово имя звучало повсюду как довод,— Очаг богача был неприкосновенен И свят Любой из листков буржуазной печати. И неприкосновенными не были разве тогда Остатки последние землевладельческой знати? Владели помещики — вспомним былые года? — Землею, которой цари богачей одаряли. И были газеты вассалами при феодале, Когда нашей Грузией, точно проезжей дорогой, Владели разбойники чуждой страны. Их время свилось кинолентой, им крикнули громы: «Не трогай!» И дни их печати исчезли, испепелены. К еще неокрепшему голосу прессы рабочей Мы слухом тянулись, Но в опустошенных домах Не лампы горели, а шашки светили средь ночи, Кинжалы свистали впотьмах. И слышен был голос, охрипший в селеньях озябших и хмурых, И эхо гремело средь гор и долин: «Ударь его! Будь беспощаден! Он — тюрок!» — «Грузин!» — «Осетин!» — «Армянин!» — «Пускай он рабочий, пускай он крестьянин, Ударь иноверца, да будет он насмерть изранен!» О, страшное время, когда И братский кинжал забывал сожаленье, А пресса дрожала, как зданье от землетрясенья. Огонь неприязни горел. И народы губила вражда.