Лишь небесам дано с тобой сравниться И прикоснуться облаку дано. Твой живописец не успел родиться, А Гойя отшумел, увы, давно. Кто голод кисти и резца насытит, Чтоб красота осталась красотой? И где же, где сегодня тот Пракситель, Которому под силу облик твой? Где страсть? Где воодушевленье? Готье! Скорей сюда твои тома! Не вырваться из рокового плена. Как Паганини, я схожу с ума… 1923

207. Родная эфемера. Перевод Г. Маргвелашвили

Родные не узнать просторы — Метелью всё заметено… «Давно ли?» — вопрошаю горы, И горы отвечают хором: «Давным-давно! Давным-давно!» Сошлись замшелые громады, Доносит ветер чей-то стон… «Не Амиран ли, бога ради?» И эхом отвечают пади: «Не умирал он! Это — он!» Куда я эту боль припрячу? Уже не мил мне белый свет… «Всё ли потеряно?» — я плачу. И лес, как будто наудачу: «По-те-ря-но!» — гудит в ответ. А Терек пену извергает И, низвергаясь с вышины, Свергая камни и сверкая, Спешит в объятья тишины. А к ясному челу Казбека Плывут туманы испокон, И оседает с неба млеко Под колокольный перезвон. О Терек, ты моим потерям Счет не веди и не рыдай, Но милым незабвенным теням Поклон мой низкий передай!.. Сошлись замшелые громады, Доносит ветер чей-то стон… «Не Амиран ли, бога ради?» И эхом отвечают пади: «Не умирал он! Это — он!..» 11 марта 1923

208. Я был во власти лишь одной тоски… Перевод Б. Резникова

Я жаждал вкуса родниковых вод И ветра над грядами острых скал, Я шел вперед, и падал, и вставал, И, встав, опять упрямо шел вперед. Когда зловеще щелкали курки И гром орудий не стихал во мгле, Я был во власти лишь одной тоски — По травам, по колосьям, по земле! Вдали мерцала лишь одна свеча Над старым садом дедовским. А здесь Шумел свирепый вихрь и, трепеща, Лес от разрывов содрогался весь… 19 апреля 1923

209. «Небо скучной прозой…» Перевод Г. Цагарели

Небо скучной прозой Силится сиять. А поют о розах… Их ли воспевать? Вот и журавлиный Протянулся клин. А строчат терцины… Нам ли до терцин? И о чем толкуют Реки — не понять! Я тебя целую… Время ль целовать? 1923

210. «Идите же с миром! Прощайте отныне!..» Перевод М. Синельникова

Идите же с миром! Прощайте отныне! Стихи мои, время расстаться сейчас! Но сколько ночей ни промчится, ни минет, Меня не покинет лишь память о вас! Желаю удачи в пути небывалом, В дорогу одно лишь напутствие дам,— Лишь правда послужит по совести вам И верным щитом, и надежным забралом. Примите как должно хулу и нападки И не отступите в борьбе ни на пядь, Летите, летите вперед без оглядки, Неся утешенье успевшим устать. Скажите уставшим, что жаждет железо, Что золото спелости — жатве к лицу, Что клонится колос от силы и веса — Раздолье и радость жнецу и косцу. Прощайте, родные!.. Летите, летите Сквозь штормы и штили крылатой толпой, Дыханьем людей и дыханьем событий Согрейтесь в пути и вернитесь домой. 1923

211. Последняя телеграмма. Перевод И. Дадашидзе

Приносит телеграмма весть о смерти. Дрожит в руках раскрытая газета. (Ушел… Скончался… Умер… Опочил…) Любое слово — точно выстрел в сердце! Не тем ли некролог невероятен, Что не было предчувствий и казалось — Ты, точно стены крепостные, вечен. И — вдруг — внезапно — сразу, как затменье, Всё заслонило имя в черной рамке. Давно ли в той неслыханной метели Поэты уходили чередою От нас, как тени. В этот час над ними Дымилось кровью зарево пожара И огненные сполохи разрывов Высвечивали ночь. Но в этой буре Ты выстоял. Так отчего же ныне — В затишье — мы прощаемся с тобою, Как с воином, как с витязем последним, Певцом великих наших баррикад? <9 октября 1924>

212. Ветер, поднимающий занавес. Перевод Г. Маргвелашвили

Почувствовав приближение смерти, Я окликну своих демонов И попрошу их захлопнуть все книги, В которых хоть что-то может напомнить О пылающих и рухнувших зданиях. Пусть они приподнимут лишь единственный занавес, Скрывающий солнце, — Там, где, кроме тебя, ни единой души. Мысль о разрушенье — мгновенная вспышка, Когда из души уже выжата жалость И изгнана последняя любовь. Разум молчит. Он околдован и прячет стыдливо свой свет от меня. Но занавес поднят, и я всматриваюсь Лишь в одну занесенную снегом тропинку, Издали доносится гул Мутных проулков и улиц, мостов, мостовых. Уже вплотную — туманы, и мгла, и колокольные звоны. Я чувствую себя продравшим глаза ихтиозавром, Который спросонья слышит призыв разъяренного ветра: «Вселенная, тише! Вниманье, Земля!..» Яростный клич взлохмаченного оратора, Сливаясь с волнами людского прибоя, Самумом и шквалом Обрушивается на нас. И тут — Небывалым, неслыханным и несказанным хором Гудят пространства земных площадей: «Вниманье, Планета! Вселенная, тише!..» И повелительный голос Влечет за собой на трибуны толпы и сонмы, И самозабвенный порыв неистовой массы Мгновенно поднимает на ноги весь Петербург — От богомольной Лавры до богохульствующих манифестантов. Восторг и безумье, Проклятья, угрозы и воодушевленье У меня на глазах сливаются в элизиум сумерек… Внимание, мир! Вперед, мирозданье! Слушай, Земля! Человечество, внемли! <1924>